— Это не честно! — возмутилась Есения.
— Я попросил отпустить, но не сказал, что сдаюсь, — хохотнул Любомир и на юнку свою бывшую глянул.
Миг, который он смотрел на Есению, стоил воеводе нового поражения — Елисей сбросил с себя товарища, на ноги вскочил, ногу Любомиру на грудь поставил.
— Довольно! — рассмеялась Есения. — Вы так и будете друг друга по очереди в снегу валять. У меня есть способ получше.
Она поднялась на ноги, подошла к двум душегубам, припорошенным снегом, тяжело дышащим, но чрезвычайно довольным собой. Выставила тонкий, что веточка, пальчик и, показывая то на одного, то на другого, со всей серьёзностью произнесла:
— Яблочко катилося вкруг огорода, кто его поднял — тот воевода. Шишел, вышел, вон пошёл. Простите, Любомир Волкович!
И засмеялась, бессовестная.
— Собственная юнка вон послала! — весело возмутился он, но сердитость у Любомира не получилась.
Он подхватил свой колчан, пристроил лук, да и был таков.
Елисей на плащ своей, что на еловых ветках, опустился, лег на бок, голову подперев. Ноги к огню протянул.
— Об Огняне слышно что-то? — спросила Есения, когда молчание затянулось, а благодушное настроение наставника испарилось. Закончилось ликование, и бой кулачный закончился. Лес ветками мерзлыми потрескивает.
— Жива, — ответил Елисей коротко.
Полумавка вздохнула, со своего места поднялась, у ног Елисея присела осторожно.
— А можно я ей хотя бы орешков в сахаре передам? Я осторожно буду! — не сдавалась рыжая, но говорила очень тихо, боясь гнева воеводы.
Елисей зыркнул тяжело, глаза закатил. Ну какие орешки, блаженная! Ещё бы платье ей туда передала расшитое или гребень для волос!
— Когда всё это закончится, ты можешь ей этих орехов хоть целый кузов притащить, — ответил Елисей, когда понял, что от обиды ведьма в костер уставилась и не моргает. Поднялся, сел рядом с ней. Тесьму простую, что волосы его держала, поправил. Руки на колени согнутые пристроил.
— Не обижайся. Так и надёжнее будет, безопаснее. И тебе, и ей.
— Я не на вас, — опустила голову Есения. — Я на приговор её, и на всё… Совсем на всё.
Елисей Есению понимал. Как никто, наверное. Ведьма упрямо губы поджала, к локтю наставника виском прижалась, попросила тихо:
— Простите, что я тогда через вашу голову к ней ходила. Не думала, что всё так сложно и опасно. Порадовать её хотела.
Елисей кивнул, на макушку красную посмотрел. О стриженых волосах Огняны вспомнил — темных, прямых, то дымом пахнущих, то травами степными, а то и рассолом, когда в коммуналке девки её в чувство приводили.
Через полчаса Любомир фазана приволок. Никого к нему не подпустил, сам выпотрошил, глиной, невесть откуда зимой в мороз добытой, обмазал вместе с перьями, в огонь сунул. Когда глина растрескалась, а на запах, по лесу тянущий, волки завыли, воевода дичь из костра выудил, глину ножом подковырнул — она вместе с перьями и отошла.
— Любомир Волкович… — прошептала восторженно голодная Есения.
— Заметь, Елисей Иванович, — вздохнул воевода, разрезая сочного фазана на одном из серебряных блюд, — что влюбленность в этом нежном голосе относится исключительно к фазану.
— Отстань от девчонки, — посоветовал Елисей, не вставая со своего плаща. Он так устал за последние недели, что готов был спать голодным и стоя. — Есения Вольговна тебе не по зубам.
Ведьма глаза опустила, с одного душегуба на другого взгляд перевела. Такие разговоры её смущали немеряно. Она знала, прекрасно знала, какая молва о ней идёт. Это дружина знает и верит: коль сказал Елисей Иванович, что она сестра ему, так и сестра. И Любомир Волкович в терему Глинских то и дело ночует — так просто же ночует. Но для других она — пропащая девка, что с двумя душегубами живёт. Не в стане живёт, не в походе — там никто не допустит дурного, это все знают. У душегубов честь не запятнана. Но в мирное время, да в одном терему… Разные, поди, душегубы бывают. Сколько после войны и разум потеряли! А тут всего-то — девица незамужняя одна на двоих. И когда бы Есения не была защитницей всех тех, кого Правь осудила несправедливо, уже бы в глаза полумавке этим кололи. А пока молчали.
Душегубы разделили фазана, доели яблоки и договорились завтра зайти в любую деревню по дороге. У них закончились припасенные из дому хлеб и сыр. Не стоило, конечно, показываться на глаза кому бы то ни было, но едва ли у древлян есть наушники в каждой лесной деревне. Но бережного Жива бережёт, и жилья людского душегубы до того избегали.
— Любомир, заступаешь первым, — скомандовал Елисей, вытерев снегом губы и руки. Он чувствовал, что засыпает, теряет связь с реальностью, и дозорный из него был бы не лучший. — Через два часа поднимешь. Есения, ты после меня. Отбой, други мои.