Волкович сплюнул и забил топором еще быстрее. Елисей кивнул и спросил, где второй взять можно.
Старуху звали Рогнедой, было ей двадцать лет, выглядела на полсотни. Волосы и зубы в войну от голода выпали, лицо на ветру, жаре и морозе загрубело, губы сморщились, глаза потухли. Она вела Есению в избу и рассказывала душегубице, что в войну не так и плохо здесь было — всего несколько седьмиц ненаши в деревне пожили, всего десять изб сожгли и то не со зла, а играючи. И не убили никого, не повесили. И скотину не всю увели, это вообще диво дивное! А еще половина мужиков вернулась. Правда, мужики пугливые вернулись, всего боялись. И своих, и чужих. А пуще всего боялись, что семью прокормить не смогут. И, сами запрягшись в плуг, ходили, потому что лошадей в деревне с начала войны не видели, а коровы не поднимались. Так и урожай первый сняли. Год после войны счастливым оказался, солнце было доброе и дожди хорошие, и все вызрело, не погнило и не пропало. Так что хлеб есть, ягоды в лесу есть, хоть и идти далеко, птица водится, в силки попадается, и вода в колодце есть, а главное — огонь есть. Вот только мужики ушли в дружину снова, призвал князь Мстислав. А как прикажите десятерым бабам и пятерым мальцам деревню поднимать? Но они не жалуются. То на великое добро и великое благо мужиков забрали. Надо так, а они потерпят.
В избе такая вонь стояла, что Есения не выдержала, закашлялась. Прошла в горницу, поняла, почему — на полу на соломе вперемешку играли и дети, и овцы, и козы. В войну, когда огонь везде погашен был, выживали в деревне лишь те, кто скотину в дом брал. Когда все вместе грелись. Только ведь война закончилась. Больше года как закончилась!
— Не можем пока в сарай их выгнать, дети плачут, — Рогнеда наливала гостье кипятка. — Страшно им. А скотина — то и тепло, и молоко теплое прямо из вымени. Мыльного корня правда у вас нет? Впрочем, ваши молодцы нарубят много дров, золой обойдемся. А соли тоже нет? Жалко.
— А дети на полу все и спят? — спросила душегубица, самый страшный вопрос оттягивая.
— Почему все? — отлепилась от печи молодуха в драном платке, которую Есения сразу и не заметила. Плохо, Есения Вольговна, теряешь хватку.
У этой волосы были роскошные, в косу даже не убранные, зато шрам жуткий на лице, будто ей щеку зубами рвали. — Вот у нас люльки есть, там малышня спит. Два подарочка от ненашей и двое наши, волшебные. Детям одежу из столицы передали, обувку, игрушки даже. Путята Пресветлый озаботился. Он и со скотиной нам помог — прислал паренька с дудочкой. Тот играл, а за ним коровы на луг шли. Путята еще весной прислал и овец, птицу домашнюю. Волновался, что с волшбой у нас, говорил, ему сильные ведьмы и ведьмаки нужны, на благо древлянское. Только от горя волшба слабеет, а потом долго возвращается.
Душегубица смотрела на потемневшие бревна, на полосатый пол под соломой — видно, скоблить старались, да сил не нашли. На голые окна со ставнями оборванными, на щербатые доски, которыми те окна закрывали. На детей — кто в дранине и лаптях, кто в новеньких сапожках. На женщин, которые в избу слетелись, услышав как душегубы топорами и пилами работают. Спросить бы, кто в эту же деревню за едой наведывался, если здесь своих же боятся, да нет сил ответ услышать. Спросить бы про Путяту Пресветлого, про князя древлянского Мстислава, который мужиков из домов снова воевать сманил, а детям зато игрушки передал в навозе со скотом играть, да тошно похвалы дядюшке слушать.
За окном загремело, Есения удивилась — телега же на полозьях, чему греметь? Вышла на крыльцо, смотрела на картину дивную — Глинский, в оглобли впрягшись, волок на себе телегу, а Волкович сзади шел, придерживал. Оленей волшебных в оглобли не поставить, скотина горделивая, вот сами и пошли. Еще час душегубы дрова пилили, а Есения с молодухами их в сарае складывали. И правда много получилось, до крыши, считай. Не иначе как волшбу воеводы какую хитрую использовали, да никто их о том не спрашивал.
— Где хоронить хотите? — спросил Елисей Иванович, когда последние бревна были распилены, расколоты.