Воеводы сидели на двух пнях, что лавки на улице заменяли, пили кипяток из кружек, жевали принесенный хлеб. Вокруг них собрались женщины, прибежали дети. Бабы спрашивали, что слышно в городах, как столица древлянская живет, почем нынче ткань на платья. Молодые девчонки и дети вокруг оленей волшебных кружились, по шерстке их гладили. Глинский был привычно спокоен и мочалив, Любомир — даже для него на диво улыбчив, сыпал шутками, новостями, все, что знал, сказывал, чего не знал, придумывал. Есения, обхватив себя руками, с тоской смотрела на сарай, куда за покойниками идти нужно было.
— Сиди здесь, Есения Вольговна, — рыкнул на нее Елисей, когда она с ним поднялась.
— К бесам подите, Елисей Иванович, — нежно протянула душегубица. И сама удивилась. Никогда не позволяла себя так с наставниками и воеводами говорить, но сейчас в груди что-то такое дикое и страшное кипело, что назвать не могла, а выпустить нужно было. А княжич и слова не сказал ей.
Она толкнула дверь и увидела то, чего боялась — на земле мертвая молодая девчонка лежала и детей двое. Ну и верно, а кого еще здесь хоронить прикажите? Есения зло усмехнулась и первая в тот чертов сарай шагнула.
Они потом еще долго молчали, пока по лесу заснеженному ехали. Вокруг красиво, нарядно, волшебно-празднично. Сосны лохматые, березы тонкие, небо звонкое. И до того тошно было, что выть хотелось.
— Плохо родичи ваши живут, Евгения Вольговна, — прищелкнул языком Любомир. — Не пойму, что так? Другие уже и избы отстроили, и яблони посадили, и на праздниках пляшут. А ваши-то…
— Свернем, — оборвал приятеля Елисей, на карту глядя, — там чуть дальше деревня, где матушка родилась, бывал в детстве часто, родичей дальних много. Посмотрим, как там люди живут. Ехать не долго, полчаса всего, и дорогу нам не удлинит.
Через полчаса душегубы смотрели на странно-черную землю до горизонта. Странную, потому что казалось, что выжгли ее не раз и не два, а будто лет десять тут огонь полыхал, и погасить его никто не в силах был. На все бескрайнее поле — только ободранные стволы деревьев остались. Без веток, мертвые. Домов и вовсе не было. Зато печка стоит. Одна-одинешенька. Но целая. И трубой в небо смотрит.
Ночевали снова в лесу, так безопаснее было, несмотря на мавок и пробирающий до костей мороз. Оленям раздолье в этот раз выпало — душегубы устроились в заросшей просеке. Серебристошкурые с заметной радостью поспешили к поросли молодых берез, и объедали их так, будто в жизни ничего вкуснее не встречали.
Ведьмаки снова соорудили шалаш, на этот раз — пихтовый. Молча да невесело поужинали подбитыми Есенией куропатками со свежим хлебом из деревни, да и выставили первого дозорного — Елисея. Его сменила Есения, третьим заступил Любомир. В его-то дежурство все и случилось.
Елисею приснилась Огняна. Очень правдоподобно и совершенно логично, как в редком сне бывает. От окна, да в узкую щёлочку между простынями, заменяющими занавески, видно её было плохо. Но кто-то почти сразу закричал и сорвал с окон эти простыни. Лохматая девица распахнула настежь закрытое и заклеенное на зиму окно, едва не выпав наружу. Она закашлялась, глотая свежий ночной воздух, и сразу же вернулась обратно в комнату. Включила свет, и стало видно лучше.
Решетовская была привязана к кровати знакомыми узлами — так вяжут все, кого учил наставник Велеслав Никитич. Так должен вязать Мир. Дивные узлы. Над ней и остальными металась все та же неизвестная девица с буйными черными локонами на голове, нарочно поставленными дыбом. Она кричала, звала, тормошила — Лешак, Полянскую и Огню. В ужасе не замечала даже веревок. Потом в двери в стене влетела, оттуда орала, обратно вылетела. И, наконец, растормошила Зоряну.
Старшая ведьма встала, сильно и заметно покачиваясь. За спинку кровати ухватилась, перегнулась, закашлялась. Глянула на девицу, показала на Решетовскую и что-то негромко сказала. Сама к Полянской бросилась, чай на неё из кружки вылила. Девица тем временем за верёвку потянула, узлы на Огняне сами и распустились.
— Какого черта у вас здесь происходит! — вопила девица, хлопая по щекам Огняну. Очумевшую, кашляющую, но живую.
— Мир! — закричала Ясна, едва пришла в себя, рванулась из рук подруги, на колени рухнула, подхватилась, закашлялась, тяжело хватая воздух, в двери в стене нырнула.
Открылось соседнее окно, и было слышно, как Ясна Мирослава зовёт. К ней Зоряна присоединилась, с чайником. Наконец, привели в чувство и Огняну. Она смотрела вокруг себя ничего не понимающими безумными глазами, а потом под шкаф бросилась и вытащила оттуда что-то большое, серое и безжизненное. Попугая. Мирослав в комнату ввалился, тяжело кашляя, крикнул всем из дому выходить. На каждую куртку накинул и вытолкал вон.