Будили соседей, кричали, что утечка газа. Толпились внизу на снегу, ругались, плакали, спорили, боялись. Рыдали над попугаем, который шевелился очень слабо, а всё же — шевелился. Девчонок рвало, из глаз воспалённых слезы сами собой текли, от боли. Мирослав, отведя их в сторону, дал каждой по перу. Ясна свое на него истратила, едва он отвернулся — не сработало, Мир продолжал тяжело кашлять. Зоряна — на попугая, не помогло. Огняна фыркнула и свое сунула в карман длиной дублёнки, надетой поверх ночной сорочки. Соколович коротко, но зло отчитал каждую.
Ждали газовиков, разведших в итоге руками, — не нашли ничего. Ждали полицию, долго и серьезно о чем-то говорившую с Соколовичем. Потом Зоряна что-то писала для него на листике. Потом придумывали что-то очень правдоподобное для Марины, которая, спасая их, увидела привязанную Решетовскую и никак не могла понять, зачем это было. Сказали — на спор. Та сделала вид, что поверила.
Потом Мирослав подошёл впритык к тому месту, откуда Елисей за всем наблюдал, присел на корточки и сунул ему сложенный вдвое листок.
— К Елисею Ивановичу, живо. Всё расскажи, что видел. Посреди комнат нашли две тряпки, пропитанные вот этим зельем. Всё обошлось, но он должен знать.
— Не имею права покинуть пост, — ответил вместо Елисея голос лешего Ляка, которого княжич поставил присматривать за коммуналкой.
— Бегом! — негромко рыкнул Соколович, и Елисей проснулся.
Напротив него сидел прямо на снегу Ляк, молодой отважный леший. Хмурый Любомир держал его на прицеле арбалета. Ляк глядел на уснувшего у костра Елисея, а когда тот открыл глаза, выразительно развел лапами в стороны — мол, что видел, то и рассказал.
Любомир на княжича глянул вопросительно, Елисей махнул арбалет убирать. Знак сделал — свои.
— Возвращайся на место, — сказал Елисей Ляку, взяв листок с названием зелья, — от неё ни на шаг.
— Никакой личной жизни, туда-сюда меня гонять. Думаете, так просто? — вздохнул леший и медленно растворился в воздухе.
Елисей потёр сонные глаза. На костёр посмотрел, замер, задумался крепко. Хорошее зелье. Боевое. Древляне такое очень любили, когда с соседями во времена былые свары зачинали. Стало быть, Путята хотел, дабы Елисей понял, что от него весточка.
— Всё-таки паршивые сны у леших, да? — язвительно уточнил Любомир Волкович, от застывшего взгляда Елисея ёжась. Говорил негромко, чтобы не разбудить Есению в шалаше. — Интересно, а у летавиц, небось, погорячее будут? Я бы не отказался от парочки, пусть насылают…
Княжич не ответил, глянул только зло. Поднялся на ноги, на груди ремни принялся удобнее застёгивать. Тесьму с волос снял, перевязал заново.
— Возвращаетесь в столицу, — отрывисто приказал он. — Есения пущай идёт новости собирать, а ты прямиком к Владимире. Оставишь ей папоротник и продолжай с Полянской. Там есть какие-то подвижки?
— В некотором роде, — Любомир покачал ладонью. — Есть одна чудная вещь, но говорить пока не о чем.
— Хорошо. Бывай, Любомир Волкович.
— Береги себя, Елисей Иванович.
В древлянской столице едва разгорелось ясным светом утро, а великий боярин Путята, за мудрость и бескорыстность свои прозванный Пресветлым, уже принимал в своем терему дорогого гостя. Несмотря на ранний час, много собралось народу, дабы чествовать славного княжича Елисея, последнего из добропамятного рода княжичей да воевод Глинских. Скатерти-самобранки тут же сготовили пир горой, и каждый княжич, волхв, боярин да знатный воевода почитал своим долгом подойти к Елисею Ивановичу, уважение выказать, да зачастую и историю рассказать. Кто — о детстве самого Елисея, а кто и о родителях его сказывал. Как росли, как проказничали, во сколько лет были на коня посажены да в дружину пострижены. Смех стоял, кубки звенели, яства столы ломили. В углу гусляр что-то радостное да героическое играл, но кто б его слушал, когда сам Елисей на корень вернулся!
Елисей слушал милостиво, улыбался медово, в прозрачные глаза старика Путяти глядел открыто. Из братины пил, осетром закусывал, на окно весело поглядывал. Вольга — высокий, худой княжич, наполовину взятый сединой, за глазами Елисея следил, да понять не мог. В его дом Глинский пришёл уже не один, в окружении славных воевод да волхвов. Остальные тоже быстро подтянулись и пришлось немедля пир давать. Нельзя такого человека не уважить. Нельзя с Глинского глаз спускать. Этот куда хитрее своей матери, пусть, быть может, и мягче отца. Играя с ним, они всё забывали, что он одной с ними крови.
Окно, в которое то и дело смотрел Елисей, заставляя нервничать Вольгу, выходило на широкий боярский двор, а оттуда — на площадь с колодцем, крышей накрытым, да лобным местом. Коробейники пробегали, дозоры маршировали, детвора в кожушках в окно заглядывала, хоть одним глазком на знаменитого воеводу посмотреть. Благолепие да и только.