Древлянская столица отстроилась после войны первой из всех городов, да пуще прежнего. Избы новенькие, дороги камнем мощёные. Свет и благость вокруг, ни нищих, ни калек, ни сирот. Всех детей в городе, что без родителей остались, Путята лично усыновил, избу им отдельную поставил, мамок-нянек приставил. В науку да дружины отданы были старшие, пригляд да балование было для младших. Нищих, кто в дружину не годился, отправили в деревни, лес рубить да хлеб сеять. А калеки в одну ночь из города сами ушли, а куда — никто не спрашивал. Калеки — то и память о войне дурная, и обуза для семьи лихая. Никому не нужны. Сгинули — и спасибо.
Славный город, светлый. Князь молоденький совсем, мальчишка, а мудр не по годам. Суд справедливый чинит, бояр умудренных слушает, никому обиды не чинит. Нигде по всей стране нет такого князя. И благодати такой нет. Плохо живут остальные, неправильно.
А татей в городе нет, ходи спокойно. Татей не судят даже, не успевают — сами они пропадают за ночь, видать, уходят от светлого города. И опять же, никто не спрашивает ни с какой такой нужды татем сделался, шкура твоя дрянная, ни куда подевался. И семья его не спрашивает — прав князь, непогрешим Путята, спрашивать себе дороже. Это другие не имеют руки железной да воли несгибаемой, дабы добро жестокое творить. То на время жесткость такая, то нужно так сейчас. К свету идём, к счастью. Иначе никак не добраться. Боги с нами, Пресветлый, зять его Вольга, заступник наш, да мудрый князь Мстислав — все за нас. И пока они за нас, всё смогут древляне. Ещё силу наберут — и других жить научат. А кто не захочет учиться — сам виноват.
Елисей всё слушал отцов древлянского народа, да не пил более, губы только мочил. Отвечал ласково, что рушник стелил. Город хвалил. О родителях рассказывал. На Вольгу смотрел, но и тот недовольство свое скрывал умело. Елисей, веселый и злой, улыбался так, что скулы сводило. Думал — не заставили бы ненароком, пока все тут собрались, жениться на Есении. С этих станется, час и место весьма удачные. Перед всеми отвертеться ему тяжко будет. А честь древлянской княжны — могучая карта, сложно бить. Да ему по зубам, он на этот случай давно подготовился. И воевода отпил щедрый глоток медовухи. Врёшь, не возьмёшь ты княжича Елисея Ивановича Глинского.
С улицы закричали — истошно, страшно, как умеют только бабы, горем убитые. По залу пиршественному рябь пошла — что такое, что случилось в безгрешном городе? Елисей с места первый встал, на помощь поспешил. За ним другие двинулись, и седой в белизну Путята, поймав яростно-весёлый взгляд Елисея, тоже пошел, на посох тяжело опираясь.
У колодца, что стоял аккурат напротив терема, уже и человек пять собралось — поглазеть. На коленях в снегу у опалубки стояла девица — совсем юная, но ладная да фигуристая, коса черная в руку толщиной. На коленях она держала голову богатыря — тоже очень юного, да ростом высокого, плечами широкого. Молодец не дышал почти, бел был, лишь глаза закрытые по самому краю красным воспалились. Рядом с ними ведро валялось колодезное, вода снег растопила да ледком на морозе прихватилась уже.
Девица вновь закричала, богатыря своего теребя, имя его кричала, да так надрывно — никто и не понимал. Не то Святогор, не то Святослав, не то Светозар.
— Страшная смерть, — над ухом у Путяты послышался спокойный, отстранённый, даже чуть радостный какой-то голос Елисея. Старик глазом не повел, но слушал, в общем гомоне вычленяя коварный голос княжича.
— Страшная и прекрасная, — продолжал Глинский, глядя, как богатырь глаза мутные распахнул, руку, предсмертной судорогой сведенную, к любимой протянул, щеки хотел коснуться, да сил не хватило. — В глаза родные посмотреть ещё раз, в руках любимых Пряхе душу вверить. О такой мечтать только можно. Видать, отравили колодец, Путята Глебович. Ах, эти происки супостатов…
Елисей из-за спины старика вышел, стал рядом, руки на груди скрестил. Путята искоса глянул на него и подумал — не прав Вольга. Елисей не мягче отца. Свиреп он и страшен, когда контроль над собой хоть на чуть ослабит. Елисей убивать не любит, но это не значит, что не станет.
— Хорошо, что воду по домам не успели отнести, — продолжал Елисей, глядя, как какой-то волхв пытался хоть что-то сделать с юношей. — Хотя… как знать, может, и успели. Детей напоили. А когда все колодцы так отравили, а, Путята? По городу, да по землям древлянским? А как узнают, что из-за тебя, милостивый? Проклянут подданные Пресветлого, когда останутся у него те подданные. Да… Супостаты, что с них взять.