— Некогда, мальчики, некогда, — проворковала она, чувствуя, как кто-то ухватил её за выбившуюся косу — поцеловать.
— Идём с нами, Есения!
— С нами не пропадешь!..
— Есения!..
— Есения Вольговна!..
Душегубка улыбалась и вела за дрожащую руку девочку, закрывая её собой от надзорщиков. Сквозь приоткрытые ставни на них смотрела белая как полотно женщина, укачивая на груди младенца. Дожили: детей от дружинников закрывать нужно. Дожили: ребенок дружинника боится. Дожили…
Улица, переулок, ещё улица. Это глупости, все глупости. Надзорщики — дружинники не лучшие: то пьют, то стреляют просто так, то гадости кричат и воду мутят. Ну кто из витязей добровольно пойдет на работу эту постыдную? А остальные дружины не такие, нет у них этого, не станут они так. И волокла, быстрей волокла девчонку туда, куда та указывала. Вышла с ней на маленькую боковую улочку. Проводила глазами дружину дозорных, которые прошли мимо. Эти трезвые. Ровные. Оружие за поясом. Идут в ногу.
К Трибуналу, подумала душегубка, они идут к Трибуналу.
Повернулась к девчонке, а та уже в дверь щербатую ближайшей избы стучалась. Дверь приоткрылась, малая с криком: «Меня душегубка Есения провожала!» в дом нырнула. Есеня плащ подхватила и за дозорными чуть не бегом кинулась.
Трибунал — палаты белокаменные, высокие, красивые. Построили его так, что, когда смотришь, кажется, будто серебряная стрела в небо указывает. Перед самим Трибуналом — площадь, не большая и не маленькая, снегом засыпанная. Вот на эту площадь и вышли дозорные. Прямо ко входу парадному, к ступенькам, по которым верховный волхв и стражники с послухами ходили обычно. Был ещё боковой вход. Оттуда преступников осужденных выводили. Споро выводили, дабы народ не растерзал, не дай боги. Вот у того самого бокового ещё одна дружина стояла. Верховые там стояли. Тоже трезвые. Тоже спокойные. Тоже с оружием.
Есения шагнула поближе, присмотрелась к дозорным, прищурилась. Отошла к верховым, что у черного входа шепотом переговаривались. Шепотом! Да в жизни дружинники шептать не умели! Тем паче — верховые, с их глотками лужеными!
Душегубка отошла дальше, к старой узловатой яблоне, которая, считай, на самом краю площади росла. Под ней сидел старичок без ноги, на костыле, и курил сигареты ненашинские. Хорошие сигареты, Есения сама ему их доставала. Потому что не брал Угрим денег за новости, которые последний месяц поставлял ей исправно. Только курево брал.
— Пришла, душегубочка моя добрая? — проскрипел безногий, кинув короткий взгляд на Есенину косу, которая все-таки выпала из капюшона. — А я уж боялся, забыла меня, не дождусь сигаретки на старости.
Есеня пошарила в карманах, наклонилась, опустила в шапку, что перед калекой на земле торчала, монетку и две пачки сигарет. Сказала одними губами.
— Слышала, заболел ты, дядя Угрим, вот и не беспокоила
Кивнула на дружинников на площади:— Расскажешь?
— Это обязательно, это всегда, убивочка моя красная, — закивал нищий, дыханием прикуривая. — Вон те, верховые, что у черного хода, пришли справедливости у волхва верховного просить. Требовать клятвы от него пламенной в том, что честен сам с подсудными, и другие волхвы честны. И что Правь во благо подсудных, значится. На площади, у самого Трибунала пусть клянется, да погромче. А то за смерть Всеслава Добрынича невиновного покарают.
Нищий взлохматил остатки волос, запахнулся в дырявый кожух свой промасленный и весело защелкал языком.
— А как только клятву он принесет — немедля припомнить ему всех тех дружинников, которые от решения Прави в казематы попали, а то и повешены были.
Полумавка представила, что будет если верховный волхв откажется эту унизительную клятву принести. А ведь он обязательно откажется. Отыскала взглядом окна кабинета его, плотно зашторенные — бывала у него в гостях Есения Вольговна, бывала. Волхв и чаем с баранками ее потчевал, и сладости предлагал.
— А дозорные зачем пришли?
Дядя Угрим фыркнул в грязный рукав, плюнул, глазами весело блеснул.
— О, а им, изуверочка моя ласковая, нашептали, что сегодня Правь ославлять станут, придут верховного волхва мучить, традиции наши вековые рушить, спаси боги, сам трибунал снесут, не побрезгуют! И как же тогда справедливости добиться и правду узнать о смерти Всеслава Добрынича?
Есения на минуту глаза прикрыла, подумала. Она пока лишь бумаги по приговорам достала. Елисей Иванович ещё даже не все читал, и уж тем более, никому ничего не сказывал. Он с плеча никогда не рубит, он сотню раз повторял — бережно надобно, медленно. Значит, не его работа, нет его ещё в городе. Спросила у своего соглядатая: