— Кто ж это так постарался?
Тот засмеялся, как горохом по железу застучал. Встал, костыль подхватил, шепнул укоризнено:
— Ну что ты, чертяка моя умная, такие вопросы глупые задаешь?
И с площади споро очень метнулся. Как для одноногого.
Морозный воздух прорезал бойкий молодой голос.
— Тащить надобно к Прави каждого! Каждого! И спрашивать — этот ли убил Всеслава Добрынича?
Есения глазами острыми на говорящего метнула. Так и есть. Дозорные. Верховые у черной лестницы все отмалчиваются, а дозорные, напротив, кричат, возмущаются, словно напоказ стараются. Вот сейчас этот темноволосый витязь шлем снял, да в сторону второй дружины повернулся. И говорит так, будто ни к кому не обращается, но чтоб ясно стало — им сказывает.
У второго входа что-то хрустнуло, скрежетнуло и в ответ послышалось негромкое, но ядовитое:
— А потом всех, на кого Правь укажет — в казематы да на виселицу. Укажет на двоих — значит, двоих вздернуть. Укажет на десяток — знамо дело, все десятеро убили. А уж если полсотни покажет — всех на ближнем суку и порешим. Ибо так Правь непогрешимая сказала!
В ту же минуту тихо стало так, что уши заложило. Потом с веток птицы сорвались и унеслись подальше от места этого опасного. Окна, что раньше были хоть на щелочку приоткрыты, захлопнулись намертво. Собака, что по площади брела, уши к голове прижала, под крыльцо какое-то спряталась. Рыжая душегубка пальцами в рукоять меча вцепилась, поставила ноги крепче.
От дозорных в сторону верховых шагнул витязь. Другой уже, не тот, кто к Прави взывал. Высокий, седой, в летах и шрамах. Шагнул, остановился на полпути, руки на груди скрестил, сапогами в землю уперся. И негромко, очень вежливо попросил.
— Объясни. А то не понял я тебя сейчас.
— И что ж меня это не удивляет? — неожиданно резко ощерился верховой. — Где уж вам понять, как Правь суды свои решает и приговоры выносит!
— Ну вот и расскажи мне, неразумному, коль знаешь о том лучше, — кивнул витязь, за рукоять ножа на поясе взявшись. Сделал ещё шаг, как ему дорогу преградили. Такой же, как он — в летах, с сединой, со шрамами. Стал напротив и жест сделал — уходи. Не ждут здесь. На поднятую в удивлении бровь словами подтвердил.
— Не стой здесь, Ростислав Бориславович. Иди к своим.
— Не тебе указывать, где мне стоять, Данил Олегович, — ещё тише и ещё вежливее протянул дозорный. — Давно ли ты сыновей из-под Трибунала вынул? Молчал бы уж лучше!
— Не тебе мне указывать, что делать, — рявкнул верховой, — когда говорить, а когда молчать, сам решу, тебя не спрашиваясь!
Ростислав Борисович только рот открыл, чтоб ответить, как от его дружины прилетел голос. Опять молодой и дерзкий:
— Идите своей дорогой, на нашу не сворачивайте! Мы русичи свободные. Нам рядом с рабами Прави стоять не пристало!
И в ту же минут за спинами обоих витязей все их приятели выросли. Стеной. С мечами. Ножами. Глазами прищуренными. И злобой бешеной. Есения эту злобу кожей почувствовала. Через кольчугу, через плащ, через память о войне, на которой ведь наверняка Данил Олегович и Ростислав Борисович рядом бились, вместе от холода коченели и на двоих лепешку одну делили. Из желудей, не было на войне белых да пшеничных.
— Ты кого рабом назвал, щенок малолетний? — прошипел дозорный, меч из ножен выхватывая. Есения арбалет вскинула, прицеливаясь. Пятерых. Она снимет пятерых, если сейчас, сразу. А потом бойня пойдет.
— Отставить!!! — разнёсся над площадью твёрдый, уверенный приказ. Витязи замерли, подчинившись по давно выученной привычке, и уставились на идущего к ним воеводу.
Воевода Елисей Иванович шёл по нетронутому снегу, похрустывающему под его сапогами. Он снял с головы тяжёлую меховую шапку, мешающую обзору, оставил на седле серебристошкурого северного оленя с лиловыми глазами.
Есения опустила арбалет, вышла из тени дома, пошла к наставнику. Подумала глупость полную — а красиво ли идет сейчас, ровно? Снег-то рыхлый, глубокий, ноги увязают, будто не хочет этот снег, чтобы по нему ходили. Глянула на яростно-обиженные лица, подумала, что Глинскому сейчас голову снести — на раз моргнуть. Сначала Елисея Ивановича, потом ее, потом друг друга, а потом, кровушку почувствовав, можно и город пойти громить. С душой, так сказать, и всяческим уважением.
— Мечи в ножны! Стройся! — отрывисто приказал Елисей, заходя между двумя дружинами на то небольшое пространство, всё ещё разделявшее их.
Переглядываясь и недовольно ворча, дружинники подчинились. Елисею трудно было не подчиняться, и в тот миг никто и не вспомнил, что княжич в опале и уже года полтора как не воевода.
— Воеводы, ко мне! — потребовал он, останавливаясь. Никто не шевельнулся. Витязи поправляли ножны и шапки и прятали глаза.