— Воеводы, ко мне! — повторил Елисей. Никакого движения. Нет воевод.
Глинский ровным взглядом окинул две ставшие друг напротив друга дружины. Разгоряченные, мокрые, злые и растерянные. Тяжело дышащие и сжимающие рукояти мечей и арбалеты. Вопреки его приказу, оружие никто не убрал — смотрели на противников и не решались. Готовые броситься друг на друга и на Елисея, если он хоть что-то сделает не так.
Если хоть кто-нибудь что-нибудь сделает не так.
Есения стала за его спиной, тяжело дыша от волнения и того, что пробиралась через снег. Елисей волнения не показывал — дышал ровно, глядел твердо, двигался привычно-небрежно.
— Причина свары? — спросил сразу всех, но никто не ответил.
— Причина свары? — чуть тише и жёстче.
Заговорили все, и вместе с попытками объяснить посыпались угрозы и оскорбления. Витязи кричали: одни — о том, что Правь выше богов, и никто не смеет её тронуть, другие — о том, что к чертям такую Правь, если она обрекает на вышку невиновных. Елисей молчал, слушал, отмечая в этом злом гомоне что-то своё. Когда кто-то выставил вновь меч, воевода вскинул вверх руку.
— Тихо!
Его не сразу, но послушались. Кто-то ещё договаривал, кто-то возмущался, кто-то не спешил опускать меч. Елисей повернулся к тему, что рядом с ним в меч вцепился.
— Цель. Зачем меч вынул?
— Стоять рядом с этими рабами Прави не желаю, — сплюнул в снег верховой.
— Убить его хочешь? — поднял бровь Елисей. Не дожидаясь ответа к дозорому повернулся. — А тебе меч зачем?
— И я рядом теперь не стану, — так же сплюнул в снег дозорный. — С каких пор рабами называют тех, кто закон уважает?
— И ты, значит, убить хочешь, — кивнул воевода. И тут же, чтоб не успели ему ответить, спросил одним вопросом, но у каждого:
— Чьих будете?
— Из дружины, — хором ответили, как на построении, как всю жизнь свою как этот вопрос отвечали.
Елисей кивнул удовлетворенно.
— Ты из дружины, Дивей Радмилович, и ты из дружины, Меркул Силович. Что будет, если драться станете?
— Да мы все здесь… — начал было верховой, но осекся, умолк под взглядом Глинского. Зато остальные заговорили — все и сразу.
— Я буду говорить, а вы станете меня слушать, — голос воеводы Елисей Ивановича, что в войну за собой дружины вел, рубанул морозный воздух, всех разом перекрикивая.
Глинский, переводя взгляд с одного злобного лица на другое, сказал хладнокровно:
— Не оскорбляем. Не нападаем. Расходимся. Вы — кивок дозорным, — в одну сторону. Вы — жест верховым, — в другую. Каждый в свою казарму. Никогда, пока память наших друзей жива, не допущу, чтобы дружинник на дружинника шел. Мы с младых ногтей вместе были. Вместе. Учились. Жили. Умирали.
На миг замолчал, чтобы воздуха глотнуть, продолжил так же спокойно, отрывисто:
— Мы друзей хоронили вместе.
На площадь в ту же минуту тишина рухнула. И Елисей заговорил без нажима уже, будто к друзьям обращался:
— Уберите оружие. Свой против своего никогда не пойдет. Свой своему никогда зла не сделает. Расходимся. Я здесь стою, между вами. А вы расходитесь.
Есения подтянула ладони к груди, сплела пальцы. Не смотрела — чувствовала, как возвращаются мечи в ножны — у кого со звоном, у кого бесшумно. Как ножи в сапоги прячут и стрелы в колчаны возвращают. Не смотрела — кожей ощущала, как злоба та дикая людей отпускает. Пусть не вся, не всех и не в минуту, но уже не такая она лютая и не такая явная. Не смотрела — по спине Елисеевой, сквозь два арбалета и два колчана поняла, что он из последних сил держит себя, страшной силой держит.
В ту же минуту лошади на площадь влетели, заржали, зацокали. Две гнедые лошади — охрана княжеская, одна серая в яблоках — лекарь в столице уважаемый. Одна белая — великий князь Игорь. Бросил взгляд на площадь, на витязей, кивнул лекарю. Глянул на Елисея — отвернулся.
Княжич Глинский не двинулся. Он обещал людям стоять — он будет стоять. Хочешь, княже Игоре — хватай опального.
Лекарь меж тем достал грамоту и спокойно, будто в палатах своих был, заговорил о том, что смерть воеводы любимого Всеслава Добрынича от хвори случилась. Давняя хворь, да страшная, о которой тот никому не сказывал. Даже семья о ней не ведала — волновать жену и дочерей любимых не хотел. Только лекарь об этом знал, помощник его, да боги, которым оба присягнули тайну хранить, покуда сам Всеслав не позволит рассказать. Не позволил. Умер раньше.
Люди расходились, Игорь уехал, лекарь остался. Никто Елисея не тронул, но никто и не подошёл.
До терема в Синичанке Елисей с Есенией ехали медленно, о чем-то своем каждый думая. Олени с серебряной шкурой, непривычные к медленному шагу, косили лиловыми глазами, но наездников слушались. Потрясали рогами и семенили тяжёлыми копытами, не касаясь снега и не оставляя следов.