У терема Елисей спешился, принял уздечку у Есении и отвёл животных в стойло. А когда вернулся, оказалось, что Есения в терем не пошла, на крыльце устроилась. Сидела на чистой деревянной ступеньке, носком сапога снег ворошила. Наставник рядом с ней сел, кольчуга о кольчугу звякнула. Тихо сказала, глаз не поднимая.
— Это отец. Среди дозорных был витязь из его личной стражи.
— Он тебя видел? — спросил Елисей, глядя на заснеженный лес, начинавшийся в нескольких саженях от терема.
Есения не то хмыкнула, не то вздохнула, косу красно-огненную на плечо перекинула. Подбородок задрала горделиво.
— Видел, конечно. Вот только не думаю, что для отца это новость, Елисей Иванович. Если выживу — это мне аукнется, конечно, как Володе. А если нет, то что толку горевать. Главное, что вы победили. Мир в столице и тишина.
Елисей Иванович на свою бывшую юнку посмотрел, засмеялся коротко, невесело.
— А ты не поняла? Это только начало, Есения. Дальше хуже будет.
— Хуже? — Есения глаза на наставника подняла. — Куда хуже, нежели в столице дружинник на дружинника, брат на брата?..
— Хуже — это когда по всей стране брат на брата пойдёт, и будешь друга встречать, и ведать не будешь — обнимет или нож в спину воткнет, — ответил душегуб. Сел на ступеньке боком, спиной к перилам прислонился. — Если людей не злить, кровь не лить, то смуту годами можно держать, ничего никому не сделается. Люди просто так друг на друга не кидаются. Но, кажется, у наших врагов иные планы.
Есения сапожком снег пнула зло. Губы дрожащие сжала.
— Ненавижу снег, — сказала резко. — Друзей хоронить ненавижу, когда воеводу из-под снега выкапывают полумертвым, ненавижу, когда подругу раненую в плен утаскивают, ненавижу.
Елисей колечко витое с пальца снял, на нижнюю ступеньку ребром поставил, да и пустил катиться в снег. Колечко катится — снег круг него тает, трава зеленеет, пролески синие к небу зимнему тусклому тянутся. Докатилось колечко, упало, полянку с цветами круг себя растопило.
— Елисей Иванович… — Есения ахнула так, будто ей не полянку с цветами явили, а в целом мире студень сменили на цветень, средний весенний месяц.
— Всё сейчас от нас зависит, Есень. Совсем всё, — ответил Глинский.
Есения бросилась к цветам, сорвала едва ли не все, восторгом и надеждой захлёбываясь. Цветы крохотные, синие, между белыми пальцами, как веточки тоненькими, пересыпала. Смеялась тихо совсем, недоверчиво. На коленях стояла, цветы по кольчуге на колени ей сыпались, а она всё смеялась и собирала их, дикая лесная душа. До кольца дошла, подняла — и пропала вся волшба, снова снег везде. Только в руках — пролески синие.
Полумавка на крыльцо вернулась, от цветов глаза не отрывая. Кольцо наставнику вернула, не глядя. Попросила восторженно:
— Научите так же.
Елисей кивнул и улыбнулся ей тепло, на миг печаль свою поборов. Трудно было не улыбаться, на сияющую душегубку глядя.
— Давай завтра, Есень. Если тишина в столице будет. Отдохнуть хочется, хоть день.
Есения помялась. Подумала. Потеребила пролески в ладони. Дернула наставника за кольчугу — рядом присесть.
— Могу обеспечить тишину дней на десять. Отдохнуть успеете?
— Успею, — засмеялся наставник. — Что за волшба?
— Я могу закрыть для одного человека кого угодно, я тоже умею эти заговоры. Я закрою для всех древлян в столице всех остальных. Их человек тридцать должно быть, не больше, я смогу. Но мне нужна ваша с Любомиром Волковичем помощь, одной долго, да и кровь нужна, чистая древлянская, без всяких… мавок.
— А для всех древлян ты так не можешь? — спросил Елисей, прекрасно зная ответ.
— Никакой крови не хватит, — вздохнула Есения и встала.
— Будем надеяться, что наши дивные сородичи не перетянули на свою сторону кого-нибудь из другого племени, — ответил воевода, заходя в сени. — И что завтра новых не пришлют.
— Мы не боги, — вздохнула полумавка. — Да и Игорь вернулся.
Глава 14. Ольховская
Шифрованную заковыристее обычного весточку от Любомира гонец принёс Елисею Ивановичу поздно вечером. Товарищ обещался быть по обычаю своему к утру и с новостями, и по этой причине настоятельно просил услать Есению и пригласить Соколовича. Хотя Елисей точно помнил — о том, что просит за девчонку побратима, он Любомиру не говорил. Значит, тот сам нарыл. Пришлось Елисею поночи одеваться, выходить из терема и выманивать из лесу одного из своих леших, дабы Ляку передали весточку уже для Мирослава. Он предполагал, чего это будет стоить его подчиненным, но Любомир Волкович зря о таких вещах просить не станет. Стало быть — надо. Позарез необходимо.