Глинский в светлицу вернулся, к печке теплой сел, головой на изразцы откинулся, глаза усталые прикрыл. Главное — снова не уснуть здесь до утра. Пять минут — спину затекшую согреть, мысли успокоить. Пять минут — позволить себе подумать об Огняне.
На столе отчеты громоздились, которые к Елисею полетели сразу после того, как все случилось. Он только от древлян вернулся, а самобранка ему целую стопку явила. От Мирослава — факты, даты, характеристики. На соседей по квартире и лестничной клетке, на местных гопников, кто недавно появился, предположительная ориентировка на тех, кто осенью на Огню напал. От лешего — кто из соседей о чем злобствует, кто на Огняну косо смотрит. От ежа — кто в той квартире чем пахнет, кто что хочет.
Первой, конечно, проверяли соседку Марину. Вряд ли Путята убить Огняну хотел, скорее, Елисею лишний раз напомнить, кто главный. Потому что убей Огню — и надо искать Сейку, а это хлопотно. А лохматая эта уж больно вовремя с работы ночной пришла да вонь учуяла. Но жила она в квартире второй год, а Мирослав давным-давно и матушку её пропащую нашел, и могилу отцовскую, и в институт к ней сходил, посмотрел, поспрашивал — чисто все. Леший писал, что к Решетовской Марина как раз-таки неплохо относится, зуб у этой соседки на Полянскую, о ней и злобствует. И пахла Марина ленью да неуверенностью, ничем больше. Ни волшбой, ни нечистью, ни хитростью, ни тайнами.
Остальные соседи тоже едва ли похожи были на тех, кого Путята подослать мог. Все жили давно, каждый своей жизнью, и появились здесь задолго до того, как казематы в двух комнатах обустроили. Ляк ту жизнь описывал подробно, смаковал всякие гадости. Леший есть леший, одно слово — нечисть, вечно выбирает, что померзостнее.
Актриса Виктория и ее молодец кудрявый тоже не годились Она — усталая такая, что от запаха ее даже еж зевать начал, не то что Ляк. Решетовская актрисе безразлична, главное, чтоб та сапоги на дороге не ставила: Вика плохо видит, спотыкается. Молодец влюблен по макушку, жениться хочет. Разноцветная соседка Светлана и ее муж те два дня за городом отдыхали у друзей. Мирослав и там все проверил — да, были, нет, вроде не уходили. В семье Даяниной многодетной разве что за старшим сыном последить бы надобно. Живет отдельно, но своих навещает через день — малышню гулять водит, матери сумки из магазина таскает, с отцом вечно поломанные стулья-столы ремонтирует. Соседки его особо не занимают — не до того. Работает как заведенный, деньги нужны. Мог прельститься на Путятино золото? Мирослав считает — запросто. А вот леший и еж в один голос вопят: ни в коем случае! Он над семьей своей трясется пуще, чем Кощей над златом, ничего, что хоть на ниточку вред домашним причинит, ни в руки не возьмет, ни в дом не принесет. Хотя да, в ту ночь у своих ночевал. Седьмым в комнате. У этих всех с Огней отношения хорошие.
Елисей знал — враги не предают. Потому те, кто хорошо относится, как раз больше под подозрением, чем актриса. И за всеми теперь пригляд нужен особый. Это если не считать, что входной замок на общей двери — едва ли надёжная защита от, допустим, тех, кто уже на Огню нападал. Быть может, тогда ему Путята тоже знаки подавал? Какие-то заковыристые у старика знаки, однако.
Но хуже было то, что, кроме жителей коммуналки, подбросить тряпки в самую середку обеих комнат могли волшебные. Любые. Лешему с ежом не уследить — им-то в казематы ходу нет, девок под вышку подведут. А вот черти, к примеру, скрываются на диво хорошо, их в человеческой личине никак не найти. Кто угодно мог зайти в подъезд и в квартиру проникнуть.
Не найдут они древлянского лазутчика, это Елисей понимал совершенно точно. Но то, что его Огня за три месяца, что она там, поладила почти со всеми, радовало его безмерно. Он был бы уже счастлив, если бы она просто никого бы не прибила, на большее и не надеялся.
Под печкой он всё-таки уснул.
Любомир Волкович, весь какой-то встопорщенный, будто его русалки по берегу таскали, явился ещё затемно — петухи пели, а солнце ещё не всходило. От него несло лесом, трясиной и остатками вчерашней медовухи.
— Чудище лесное куда услал? — поинтересовался он первым делом, залпом осушая в сенях кувшин ледяной воды.
— Работать, — отрезал Елисей, возвращаясь в библиотеку.
— Птичка не прилетала? — был следующий вопрос, когда душегуб напился и двинулся следом.
Елисей на товарища посмотрел внимательно, покачал головой отрицательно. Вообще, был Любомир Волкович в то утро странным. Возбуждённым каким-то, отчаянно-весёлым. Обыкновенно ничего хорошего это не значило. Елисей Иванович, тем не менее, особо волноваться не спешил. И так понятно, что чего-то приятного да красивого он нарыть-то и не мог. Виновна Ясна Полянская — гадко, невиновна — и того хуже. Ему ли не знать. Ему ли Мирослава не понимать.