Любомир ощерился как-то особенно странно, на вечно недовольную его поведением самобранку бросил с размаху две ненашенские папки с надписью «ДЕЛО №». Толстенные, едва завязки держат. Душегуб трепетно любил походы через Колодец и обыкновенно тащил в волшебный мир всё, что плохо лежит, и зачастую вещи это были самые неожиданные. Самобранка ахнула, захлебнулась, но возмутиться не успела — Любомир поставил на неё кулаки, оперся на них всем весом — та и затихла, только посопела обиженно.
— Выбирай, светлый княжич, — объявил душегуб радостно да бодро. — Что вперед делать будем: мир наш спасать, или грешную душу Мирослава Игоревича?
Елисей с папки на папку поглядел, на друга вопросительно бровь поднял. Любомир — шутник извечный, частенько за эти шуточки огребал, и от Елисея в том числе. Но нашёл время, право слово! Старший душегуб не впечатлился вскинутой княжеской бровью — на папки снова взгляд красноречивый бросил, выбирай, мол, выбирай. Любил он всякие показательные выступления.
— Я так понимаю, раз Соколовича пригласил, Мирославу ты хотел бы лично сам рассказать… — начал он, убирая из голоса раздражение.
— И на рожу его, правильную да принципиальную, поглядеть, — колко, но не зло перебил Любомир.
— …тогда начнём со второй, — пожал плечами Елисей Иванович. Темнит Любомир Волкович, измывается. Что ж он такого раскопал, пока по Трибуналу шастал?
— Неправильный ответ, — улыбнулся Любомир и обе папки толкнул к другу. Посерьёзнел. — Правильный ответ: одновременно. Потому как присказка у обеих этих сказочек одинаковая.
Елисей обе папки открыл, обе одними и теми же бумагами начинались. О девице Полянской, в измене родине обвиненной.
— Говори, — велел Глинский, садясь за стол и беря первую бумагу. Подумал невольно — пока Любомир здесь растекается мысью по древу, уже бы, небось, дважды все изложил четко и по порядку.
Любомир деловито отстегнул арбалет и колчан, на лавку у окна уложил, принялся расстёгивать наручи со стальными накладками. Заговорил весело, да неровно: то сбиваясь, то останавливаясь в неподходящем месте.
— Начну с Трибунала, мил друг. Что до Трибунала было — то нашей птичке надо обязательно знать, а тебе — так, дело десятое. Так вот. Забавная девица эта Полянская. Если хочешь знать — не виновна ни разу, да этим тебя не удивить, ты привычный. Эт я так, дабы окрас у моей сказочки был правильным. Как её взяли, в первом каменном мешке она не очень долго отдыхала — месяца два всего. Оно и к лучшему — у охраны там игра была веселая. Заглядывали без предупреждения: кто днем, кто вечером, кто ночью. Успеет девчонка под кровать закатиться — не станут ее бить. Не успеет — прости, родная, не повезло. Как ты понимаешь, предательнице не везло поначалу часто. А потом ничего, научилась. Умненькая.
Волкович голосом тянул насмешливо, а губами улыбку кривил. Елисей на миг прикрыл глаза и выдохнул, радуясь, что Мирослава здесь нет пока. Любомир был дивным рассказчиком, да вот только чувством меры боги душегуба обделили, а сам он тому выучиться не пожелал. Глинский привык давно к приятелю, мимо ушей половину пропускал. Но сейчас что-то даже его резануло — не то в голосе, не то во взгляде. Потому что смотрел Любомир Волкович совсем уж по-волчьи. Хотя кто б в таком случае смотрел иначе? Предательница или нет — мерзко мужикам девчонку бить. Тем более дружинникам, пусть и надзорщикам.
Душегуб меж тем кольчугу скинул, зипун сбросил, кольчугу обратно надел. Они нынче броню и ночью-то не снимали. Сел, закинул ноги на скамью и сам туда же лег, руки под голову пристроил. Говорил все так же весело, будто про ярмарку какую сказывал.
— И вот как-то раз одному ее охраннику черт мутноватый предложил на тюремную рубаху девочке пуговичку прикрепить. И денежку за то дал немалую. Парень сговорчивый оказался, прикрепил — и все ждал, что будет-то? Ждал, ждал, а ничего не случилось. Потом предательницу в общий каземат перевели, он и забыл. Этого в документах нет, сам понимаешь. Сейчас правая папочка, друже, там бумага о переводе Ясны Владимировны Полянской в общий каземат. Так сказать, на растерзание. Вот эта, ага. Надорванная которая. К слову, не копия. Остальные там, по большей части, конечно, списки. Но где лежат подлинники — я тоже знаю, и всякую волшбу от уничтожения и пропажи наложил, где мог. Ты читай, читай. Читай — да ухо ко мне преклони. За той бумажонкой — самое для нас интересное.