Волкович прищелкнул языком, руку выпростал, одним движением, едва ощутимой волшбой подбросил на столе кипу листов, покрутил в воздухе, вернул обратно. Хмыкнул недоверчиво, один лист к себе поманил, еще раз с надписями сверился, будто не знал их все. Снова хмыкнул. Елисей усмехнулся — красуется, гад. Наизусть же все помнит. А, быть может статься, не красуется, а передышку тем берет. Бес его знает. О другом княжич думал — что из этого знает Мирослав?
Любомир бумаги обратно вернул. Продолжил:
— Что примечательно, в общем каземате проблем у Полянской поначалу не было. Она там полудницу знакомую встретила, ночницу в карты играть научила, ведьме-воровке песню от Баюна усыпляющую напела, — Любомир цыкнул языком. — Не многим предательницам так везет, видать, ту нечисть война стороной обошла, или другое что — мне не ведомо. В общем — совет да любовь. Сиди себе в каземате, жди суда и радуйся. Да тут такая незадача случилась — к ним новую постоялицу перевели. Ну, как перевели — мешком закинули. Ногти вырваны, зубы выбиты, сама измочалена так, что только лежит и хрипит. И никто не возмущался этой жестокости зверской, потому как постоялица двоих детей убила. Сам знаешь, бабы таких не любят пуще предателей. Дети наше всё, люли-люли, ну и все сопли в этом роде. О чадах охранники всем и сказывали, чего тайну-то делать и себя развлечения лишать. А сейчас погоди, бумаженьку не переворачивай, послушай.
Любомир рывком сел, заговорил быстро. Задело его, видать, сильно задело. Елисей бумагу на стол положил, на стуле откинулся и руки на груди сложил. Хорошо, что Мирослав опаздывает.
— И вот только полудницы с ночницами решили, как и положено, свою лепту внести, ну там, волосы новенькой вырвать или уши разодрать, тут Полянская сказала — не трожь детоубийцу. Её, заступницу, конечно, с разбега да о стену бросили — никакие песенки и карты уже не помогут, коль за отбросы заступаешься. А та пуговку оторвала от робы своей, пошептала что-то и ба! — пуговка в аспида превратилась. Да такого, что Полянскую, как щенок слушался. Знаешь, Елисей, я вот тоже аспида себе в детстве хотел, а денег не хватило, дорогущая тварюка это. А когда золотишко появилось, меня на эту дурость калачом не сманишь. Жизнь дороже.
Елисей повел подбородком, пытаясь вспомнить Мирославову девицу. Бледная, тонкая, хилая. Он других всегда любил, таких, чтобы по венам кипяток тёк, на Полянскую бы и глаза не кинул. И у нее аспид был ручной? Да этих тварей приручить столько воли и терпения нужно, что проще уж волка уговорить волшебного. Хотя, если она язык их знала, то, конечно, сподручнее. Это если не волшебного волка, а обычного, к примеру. Тоже не для каждого задачка.
Любомир меж там на скамье ровнее сел. Носками кожаных сапог забил дробно. И, глаз не поднимая, бойко продолжал рассказывать, уже, правда, не так насмешливо:
— И вот девица нашего Мирослава Игоревича избитую эту ведьму на свою койку отволокла, аспида охранять ее поставила. И ласково всем, кто в том каземате был, сказала, что охрану-то звать можно, но змеюка крылатая куда быстрее мошкой обернется и в окно улетит — благо, здесь оно в наличии, не то, что в каменном мешке. Ее, Полянскую, значит, заберут, конечно, и накажут, но мало ли что она своей тварюшке нашептать уже успела? Вдруг аспид ночью сюда в то же окно и вернется? Охрана-то не знает волшбы, чтоб змея отвадить, чай, языкам нужным не обучена. Так что, нечисть, давайте, мол, жить мирно. А коль решите и дальше беспомощных всем скопом избивать — не взыщите, огонь у аспида жжется больно. И три дня с детоубийцей нянчилась. Потом ту забрали куда-то. Опосля и Полянскую приговорили. Кстати, на вечность, если ты вдруг о том не ведаешь. Она, прежде чем идти, аспида своего выгнала. Целовала, обнимала, плакала, а прогнала. Целовала. Аспида. В общем, ночница в ужасе до сих пор, а эти красотки трепетностью вообще не шибко отличаются.
Елисей на папки смотрел, а папок не видел. Всё пытался девчонку вспомнить, из каких-то размытых воспоминаний образ её сложить. Это ж какой сорвиголовой нужно быть? Силу иметь, волшбу, характер, что?
— Я вот думаю, — Любомир поднялся, окно приотворил, впуская в комнату морозный воздух. Окно на лес выходило, некому их подслушать было. — Можно, да? Душно у тебя. Так вот. Девку били, почитай, каждый день, она терпела, свою тварюку крылатую на черный день берегла. Может, план у нее какой был со змеюкой этой, может, бежать хотела, может, еще что? Для чего-то ж ей того аспида пуговицей переправили. А потом — на чужую ведьму, на детоубийцу этот свой шанс извела. Сказал бы, что дура она полная. Да вот только эта ее дурость нам очень и очень на руку. Потому что догадайся, мил мой друг, Елисей Иванович, как детоубийцу ту звали? Нет? Не знаешь? И я подошалел. Переворачивай страничку.