Любомир окно закрыл. Елисей бумагу перевернул. Посмотрел. Ещё раз посмотрел. Глаза на товарища вскинул. Тот кивнул — все верно, не мерещится.
— Зоряна Лешак, — озвучил Любомир. — Та самая, которая с нашим Пожарищем в одном каземате томится.
Елисей снова грамоту перевернул, на допросные листы Зоряны посмотрел. И побелел.
— Это присказка, не сказка, сказка будет впереди, — оттарабанил Любомир. — Решил я эту ведьмушку рассветную проверить, уж больно подозрительным совпадение показалось. Долго поверял, старательно. Но нет, никто к предательнице нашей ту детоубийцу не подбрасывал специально. Ни в тюремный каземат, ни в коммунальный. Бывают такие совпадения, княжич мой светлый, редко, да бывают.
Любомир Волкович улыбнулся победно, продолжил:
— И пока я ту Лешак проверял, смотри, что интересное нарыл. Зоряна Ростиславовна-то вместе с мужем своим знаменитым аккурат за год перед войной разрабатывала для Верви тему одну. Хорошую тему, Елисей. Тайную. Оборонную. И больно уж похожую на ту, что Ольховская лет двадцать назад придумала. Так что, сдаётся мне, что с записями Ольховской она справится. А уговорить-подкупить-пошанатжировать заключенную, у которой толком нет никого — это же вообще работа плёвая.
Глинский на товарища глазами светлыми да внимательными поглядел, ухмыльнулся. Ольховской звали дивную девицу, что придумала то зелье, над которым Володя сейчас билась. Придумать-то придумала, да не додумала, и сгинула после того больно уж быстро.
— Скажи мне, друг мой Любомир Волкович. А ты видел записи Ольховской?
— Вовкин список, — охотно кивнул душегуб, который никогда ничего не забывал.
— То её рукой сделано. А руку Ольховской ты, помнится, не смотрел.
Любомир плечами пожал. Зачем ему смотреть? Володя красиво перепишет, и глаза ломать не надобно. Записи те Елисей на юге добыл, аккурат когда сапожки летавиц нашел. Вернее будет сказать, что сапожки ему в голову пришли, когда он пытался выспросить у Ольховских, где их сестра сгинула. Но те лишь смеялись ему в лицо и говорили: нет у нас сестры и не было никогда. Мало того, Елисей даже и имени-то её не нашёл. Не прославилась девица ничем, напротив — опозорилась, была учеными мужами осмеяна, да и в небытие канула. Так везде и говорили да писали — Ольховского Ростислава единственная дочь.
Княжич товарищу своему кивнул, постучал по скатерти:
— Покажи записи Ольховской.
Самобранка молча соткала из воздуха стопочку изрядно потрепанных документов. Елисей наугад выдернул из них листок, из папки взял допросный лист, подписанный Лешак, и бумагу, от руки написанную, где осужденная Зоряна Ростиславовна от сыновей своих отказывалась. И перед Любомиром положил, как тот перед княжичем папки клал. Любомир Волкович смотрел на два одинаковых почерка и молчал, что с ним приключалось редко.
— Подожди… — отмер он.
— Девицы, Любомир, замуж выходят, а мы, когда её искали, не учли, — Елисей криво усмехнулся и победно хлопнул ладонью по столу. — Она не пропала в никуда. Она фамилию сменила.
Елисей поднялся, о Полянской и думать забыл. Он нашёл ту, которую искал полтора последних месяца. Под самым носом, почитай, нашел.
Лет двадцать назад к ученым мужам одного южного города пришла девчонка никому не известная. И начала сказывать, как изобрела яд удивительный — ни природе, ни зверью от него плохо не будет, только ведьмаку или человеку смерть пошлет. Брызнешь на листик дерева водичкой отравленной, человек за тот листик возьмется — да и помрет через некоторое время. Через час или три дня. Вот только она, девица, средств не имеет на разработку потравы этой, и противоядия к ней. Потому просит волхвов ученых с записями ее ознакомиться, принять в сообщество научное, лабораторию выделить, да и денег дать.
Ученые мужи глазами от той наглости хлопнули, ногами топнули, отправили девчонку подальше да пошибче. Потому как девка может работать лишь у волхва на подхвате. Да и то, ежели за нее поручится кто, достойный доверия. А уж лабораторию, золото, помощь, этого вообще пигалицам неизвестным не положено. Волхвы еще статью умную в бересту ученую написали — вот, мол какая глупая да борзая девица эта Ольховская, мало того, что устои ученые рушить желает, так еще и на глупости деньги княжеские извести мечтает. И на пяти листах расписали, что не может быть такого зелья, немыслимо подобное, научно недоказуемо.
Об Ольховской, быть может, Елисей бы и не вспомнил, он ещё и наставником не был, когда то случилось, и бересты тогда читал редко. Но в стане душегубском многоопытный наставник Владимир Светозарович то зелье разбирал с каждой группой — почему невозможно, как и зачем. А Ратмир, вечный прекослов Ратмир однажды заявил, что попробовать жаждет, да кто ж юнцу позволит. Да и нужны были для того вещи редкие: цвет папоротника для потравы, да для противоядия — серебряное веретёнце, помешивать. Веретёнце особо учёных мужей веселило. Всякое оно может, но точно не это. Да и сгинуло веретено, почитай, три десятка лет как сгинуло, никто и не знает, куда.