А Глинский то зелье из-за Ратмира-то и запомнил. Потому что, если хоть наполовину возможно его сварить, оружием бы каким оно стало, любо-дорого просто. Но потом война началась, воеводе не до того стало.
Осмеянная Ольховская пропала. Да так, что никто о ней не слышал. Зато года через три Олег Бориславович Лешак, главный ученый волхв из великокняжеской столицы привел в лабораторию жену молодую — Зоряну Ростиславовну. И не на «подай-принеси», как с девками в лаборатории принято. А на работу серьезную. И с тех пор по стране полетела слава Зоряны Ростиславовны — статьи, грамоты, учительские книги. Занимались они с мужем чем-то, с лекарскими снадобьями связанным. Елисей о том, разумеется, слыхал, как и все, кто бересты читает, да особо не вникал. Вспомнил он о науках да ядах, когда от Путяты требования те получил во множестве. Вспомнил и задумался.
Зелье, которое Елисей седьмицу назад показал древлянам, было изобретением Ратмира. Никто его не знал, ни у кого противоядия не было. Но для того, чтобы удержать целые древлянские земли, его было мало. Тогда на память и пришел тот разговор с учеником его про отраву, что неизвестная никому Ольховская двадцать лет назад придумала. Ольховскую Елисей не нашел, а вот наработки ее продал княжичу волхв, один из тех, кто девчонку выгнал и в берестах ославил. Старенький уже был, глаза не видят, руки трясутся. Сказал Елисею, мол, грамоты, девчонкой принесенные, сберег, потому как самому захотелось-таки попробовать. Но записи отрывочные, непонятные, оборванные, недописанные. Не смог. Не вышло.
Елисей все бумаги сгреб, повез Владимире. И она уже месяц с ума сходила, пытаясь в них разобраться. Ратмир, наверное смог бы. Володя — нет. Но не было у Елисея других помощников, потому порешили, что его бывшая юнка попробует изготовить отраву, хотя бы приближённую. А ведь Глинскому не только зелье было нужно, но и противоядие к нему обязательно. Того Владимира не то что сварить, даже на пергаменте придумать не могла.
— Вот тебе и сказ… — задумчиво протянул Любомир. — Ольховская у нас, считай, под носом. И когда отнятая волшба не сделала её совсем дурочкой, то всё получится, Елисей Иванович.
— Волшбу, друг мой, и вернуть можно, — коротко бросил княжич, берясь за перо. Самобранка услужливо ему бумагу явила.
— Это уже не моя специализация, — легко отмахнулся Любомир. — Ты у нас в обходных путях силен, тебе и стрелы в тетиву.
Любомир снова окно настежь распахнул, мороз с клубами пара в библиотеку впустил, пока Елисей очень быстро что-то писал. Стрелочки рисовал, прикидывал, порядок действий высчитывал. Он этот план ещё много-много раз в голове прокрутит, много-много раз продумает все, найдет ключи к Лешак — вон, целая папка всего на неё, чего только бумага о сыновьях стоит. Где-то да найдется то, что ей действительно нужно, и что он дать ей сможет.
Любомир у окна стоял, не мешал. Знал — Елисей, который всякие замыслы обдумывает, зол бывает, если ему что-то поперек мысли говорить. В одном направлении — то можно, но только не так много воевод с ним в одном направлении думать могли. У Любомира вообще никогда не получалось, вечно он был невпопад. А вот Огняна — та с Елисеем Ивановичем всегда на одни звёзды глядела. В войну, в те редкие встречи, когда они втроем что-то предпринимали, это было особенно заметно.
Елисей листами пошуршал, хмыкнул довольно чему-то своему. Нашел, подумал, пометку сделал. Подумал и ещё дописал. Перо скрипело, небо светлело, Любомир Волкович молчал, о своём соображая. Когда Елисей перо отложил, еще раз на серое небо посмотрел и сказал отвлечённо как-то, непонятно:
— А теперь, дружище, левая папка. Думается мне, тебе надобно готовым быть. Там не всё. Всю сказочку я буду пернатому сказывать, два раза я такое не повторю. Но бумажки там тоже забавные. Гляди, чтобы ты понимал, о чем речь.
— М-м-м?.. — протянул Глинский, открывая вторую папку, а на свой листок все равно поглядывая.
Душегуб шагнул к столу, наклонился, на локти опёрся, бумаги перед товарищем перевернул. Елисей нехотя оторвался-таки от своего листка исчерканного, с трудом рванувшую вперёд мысль к Полянской возвращая.