— Гляди. Дату гляди, война. Дружина Младлены Дамировны, что в плен под самой столицей попала вся. Выкуплены у ненашей. Переговоры вела Полянская Ясна Владимировна. Доброслав, это Карповка, кстати, их там окружили. Переговоры вела Полянская Ясна Владимировна. Данко Гойчич и его люди. Это не дружина, это ученые. Переговоры вела — сам понимаешь. Кстати, эти грамоты переписаны по памяти, в руки не дали. Но всё точно, ты меня знаешь. Теперь вот это… А, поставки лекарских трав. Вот это ещё.
Елисей листал, Любомир озвучивал. Много было бумаг. Много было людей. Выкупленных, спасённых. Дружинников, ученых, волхвов, даже волшебных животных и детей. Ещё какие-то переговоры, не о людях — о лекарских снадобьях, об оружии, о. И везде — Полянская, Полянская, Полянская. Дивную девицу себе Мирослав выбрал, редкую. Но самым страшным был самый последний лист. Глинский на него смотрел долго, глазам не верил. На Любомира не глядел — не до товарища ему было. И даже не до Лешак стало. Всё отступило перед одним-единственным листочком.
— А это совсем занятная история, — протянул Любомир, и в его неуместной браваде послышалось сочувствие. — На бумаге и вполовину не так весело. Вот эта бумаженька ей стоила свободы. Скинули на девочку все, что лежало плохо, а дальше Правь подсуетилась — и переговорщица Полянская навечно осуждена гнить в казематике.
Елисей в бумаги смотрел, чуть хмурился, но ничего не говорил.
— Ну что, — продолжил Любомир чуть злее. — Это о самой Полянской было. А ты просил о приговоре ее и о том, как ее вытащить. Я нашел, и ты представить не можешь, чего мне это стоило. Кабы не папенькины полюбовницы, не нарыл бы, честно. И никто бы не нарыл, разве что сам папенька. У тебя, кстати, серег с изумрудами нет? Не материных, а таких, чтобы не жалко, но красивенько? Надо бы одной занести, она золотом брать не захотела. А чего она от меня хочет — того мне как-то после папеньки не с руки. Я бы ей занёс, да и ладушки.
Елисей поднялся, на негнущихся ногах вышел в соседнюю светлицу, не ту, где Есения при смерти прототипа месяца назад лежала, другую. Вернулся с ларцом небольшим, на самобранку гору украшений высыпал.
— С изумрудами дома нет. Или жди седьмицу, пока в хранилище наведаюсь, поищу, или выбирай. Хоть всё забирай.
Любомир кивнул понятливо, выбрал серьги с рубинами и перстенек к ним, в карман сунул. Встал, ларец у княжича принял, принялся добро обратно собирать. В его крупных, сильно обветренных руках изящная золотая скань да серебряная зернь, разноцветные камушки в оправах золота и серебра казались ненастоящими.
— Должно хватить. Только ж ты понимаешь, бумаг о том, как все тогда случилось, нет. О таком бумаги не составляют.
Любомир ларец хозяину вернул, и вдруг усмехнулся не насмешливо, а грустно очень. По-человечески, не по-волчьи. К окну подошёл ближе, разглядывая точку в светлеющем небе.
— И если меня Мирослав Игоревич не убьёт как гонца, принёсшего дурную весть… То, может статься, и вытащим девоньку. Как Правь снесём.
Елисей ларец унёс, а Любомир на точку, что птицей на глазах становилась, ещё раз посмотрел. И сказал, чуть ли не ласково, чего никогда за ним не водилось:
— Ну вот и птичка, только сегодня ей наши крылышки понадобятся. Водки попроси у самобранки. Побольше водки. Есть дома?
— Мир не пьет, — медленно, очень медленно произнес Елисей, понимая — дело дрянь. Посмотрел на товарища и уверился окончательно — жуткая дрянь это дело.
Любомир Волкович отвернулся к окну, хрустнул пальцами так, что эхо от стен отскочило. Сказал, будто по камню молотом ударил:
— Поверь, после того, что он узнает, все выпьет. И ещё попросит. Если говорить сможет.
Когда через несколько минут в распахнутое окно терема влетел орлан, на столе стояла водка, лежали хлеб и сыр. Тут же — настойки какие-то лечебные. Любомир Волкович сидел на лавке, закинув длинные ноги на стул, бил в пол детской игрушкой — мячиком на резиночке. Злобно бил, часто и яростно. Орлану, который в Мирослава перекинулся, ладонью салютнул, от мячика не отрываясь. Махнул на Елисея — к нему все вопросы. Поднялся и окно захлопнул.
Мирослав обоим кивнул, стал, руки на пояс положил. Рассказывайте, мол, раз вызвали спозаранку. Глинский на побратима посмотрел, бумаги рукой отодвинул, указал головой на стулья — присаживайся. На Любомира кивнул, сказал не своим каким-то голосом, так же, как и Мир, поздороваться забыв:
— Ты просил Ясну Владимировну любой ценой. Цена — Любомир. Он обернулся быстрее, точнее и безопаснее для нее.
Соколович бровью дернул. Его не столько голос непонятный Елисеев насторожил, как то, что он Ясю Ясной Владимировной назвал. Прежде так не величал.