На того, кто мог организовать засаду, он походил мало. И на Решетовскую не смотрел. Он вообще смотрел только себе под ноги. Правда, это совсем не значит, что он не подойдёт и не вынет из ведра арбалет.
Огняна как-то автоматически переместилась в сторону, когда он подошёл, и теперь вместо двери подпирала не менее холодную стену, готовая в любую секунду метнуть наконечник. С волшбой или без, но она чему-то училась пять лет, и так просто не дастся. Мужчина посмотрел на неё с подозрением, но ничего не сказал — нажал на круглую металлическую кнопку в двери, и она распахнулась с неприятным писком.
Едва не закричав от радости, Решетовская засунула наконечник в карман и выскочила на плохо освещённое крыльцо следом за своим благодетелем. Завертела головой, отчаянно пытаясь понять, где может быть наставник.
— Огняна, — тихо позвал кто-то слева, и она бросилась на звук его голоса и его шагов, в тень огромных тополей, в каменные руки Елисея.
Он так спешил к ней, что не потрудился переодеть свою обычную кольчужную рубаху, и ведьма немедленно оцарапала ухо о нагрудник, но всё равно прижалась к нему изо всех сил, не успев разглядеть его лицо, узнавая наставника по запаху и голосу, по широким плечам, за которыми никогда не было страшно.
— Нашёлся, — всхлипнула она.
— Живая… живая, мавка моя, ты живая, — его шепот сорвался на что-то судорожное, горячие губы впервые в жизни прижались к её макушке, руки стиснули ведьму до боли, и готовая разрыдаться Огняна непонимающе подняла голову. Похоронные драматичные интонации наставника были для неё новыми, а прикосновения его губ — пугающими. От удивления и неловкости она немедленно выпустила иголки:
— Вы думали, Елисей Иванович, меня тут сожрали, что ли? — спросила она ехидным голосом, ещё звенящим от подбирающихся слез. Молилась, чтобы он не разжимал рук и не отпускал её.
Елисей смотрел так близко, так странно, а в полутьме — ещё и жутко, что ехидство испарилось, пришло непонимание. Они не виделись два года, с самой середины войны, но с чего ему хоронить за здорово живёшь свою лучшую душегубку? На мгновение она расстроилась — когда объятия его рук вдруг распались, и без них спине и плечам стало холодно. Но Елисей тут же запустил большие ладони в её короткие влажные волосы и глядел так, будто она и вправду воскресла из мертвых.
За два года Елисей Иванович изменился — первые морщины были видны даже в слабом свете далекого фонаря. Черты загрубели, но длинные прямые волосы оставались светлыми, короткая щетина бороды — темной, а при таком свете не разглядеть, есть ли ранняя седина, ниточки которой в плену заслужила Решетовская. Когда они расставались, ему едва минуло двадцать шесть, а теперь казалось — за два года он прожил десять лет. Огняну внезапно и совершенно неуместно поразили эти перемены, но даже они не были так страшны, как его глаза. Такими она их помнила разве что когда пришло сообщение от начале войны, и несовершеннолетнюю Огняну без лишних разговоров записали в дружину душегубкой.
— Что? Елисей Иванович, что? — ведьме стало неуверенно и тревожно от его молчания и тяжёлого взгляда. — Говорите же.
Мужчина попытался ободряюще улыбнуться, но у него не вышло. Где-то внутри дрожала и горькая, и торжествующая струна — чересчур много для одной огрубевшей воинской души. Он смотрел в тёмные глаза своей бывшей юнки и не решался ответить. Слишком долго он верил страшной лжи, о том, что:
— Мне сказали, что Решетовскую замучили насмерть в плену, — сказал он наконец глухо, и совершенно внезапно прижался лбом к её лбу. Его длинные русые волосы коснулись её лица. Зелёные глаза против её карих. Лёгкие пропустили выдох. Очень близко.
Ведьма глотнула обжигающий воздух, но стало ещё хуже и волнительнее. Наверное, она бы сдалась сейчас. Он любил её давно и горько, и пусть Огняна ничего не знает о любви, у неё никого ближе Елисея все равно нет. Но он сказал — Решетовскую замучили насмерть, и холодная волна боли заставила её отступить на шаг.
Порыв холодного ветра неприятно прошел по мокрым волосам. Огня непривычно поёжилась. Утробный огонь берёг нашей от мелких хворей и простуд, только она забыла, а Елисей и не вспомнил, что в мире без волшбы нет больше никакого внутреннего огня.
— Решетовскую действительно убили в плену, — сказала она тихо, убирая его неожиданно безвольные руки со своего лица и отходя ещё на шаг в густую тень тополей, чтобы не было видно лица. — Но Решетовских было как минимум двое.
Он не понимал её целую секунду, пока мозг строил картинку восьмилетней давности — покосившийся дом с разрушенным дымоходом на окраине леса, вёрткая двенадцатилетняя юнка, которую он забирает у бражников-родителей, чтобы отдать в обучение, и девица постарше, которую учить уже поздно и придется оставить.