Деньги Ясна искала везде. Договаривалась с купцами: вы мне золото — я вам разрешения на торговлю выхлопочу. Да, сумею, слово в том даю. Не мзда это, обязательство. Деньги все на выкуп пойдут, за каждую копейку отчитаюсь письменно. Да хоть перед великим князем стану. Нет денег? Украшениями давайте. Мех везите. Инструментом торгуете? Топоры несите с пилами. Музыкальным инструментом? Значит, гусли волоките с балалайками. Только красивые, с резьбой и узором!
К боярам Ясна ходила за разрешениями на торговлю, на пересечение границы, на освобождение от налогов. И тоже обмен предлагала. Отправляла своих пауков сотнями к ненашам, чтоб разведали: кто чего хочет, кому что нужно, у кого беда какая или радость. Высматривала, сколько раненых среди неволшебных, в каком краю лагерь свой разбили, что им понадобится. Не хватает денег — могу травы целебные передать. И рецепты — как заваривать. Еда нужна? Будет. Одеяла? Сделаю. Обувка? Привезу. Об том особо договаривалась — ей лекари за яд подсобляли лекарствами, сапожники за лекарства — сапогами. Так и работала. Вот только оружие никогда не давала — и просить не смейте. Обереги и амулеты, что от волшбы, стрел, мечей защищают — ни за что. Так разговор строила, чтоб понятно было — не в её власти это.
Один раз денег не хватало, зато ей шепнули, что дочка ненаша, с которым переговоры вела, о кокошнике мечтает. Только прямо с утра кокошник нужен, передать с оказией. Мать и невеста того пленника за ночь все платья изодрали, все бусы собрали, все пальцы искололи. Вышили, почитай, княжеский. Может, дочке подарить, может, продать в стране своей проклятой за дорого. Ясна тот кокошник везла, от слез мокрый, и глупо думала — боги, кому, кому отдаю красоту такую? Той твари, что в мой дом пришла, сапогами все истоптала, нас же убивает, мучает, жизни смеет учить? Да мечом бы на тебе расписаться, да чтоб у тебя ни детей, ни внуков не было, да чтоб в жизни покоя не знал, чтоб гнали отовсюду, чтоб во сне и наяву терзали, чтоб все, кого убил, приходили, за горло хватали.
Кокошник Яся тогда отдала, молодца забрала. Живого, только с руками перебитыми.
Не спать ночами напролет, мотаться туда-сюда по небу на аспиде, вымаливать деньги, подавать прошения, говорить родителям, женам, детям, что не вернется тот, кого они ждут, было несложно. Совсем, если с переговорами о выкупе сравнивать. Хуже нет стоять напротив ненаша и с ним вежливо разговаривать. Тот обычно одной рукой пленного за шею дергал, второй — ножом его у горла играл. И цедил через губу — вы мне то дайте, я это хочу, не смейте отказывать. Ненаши эти перед глазами поначалу прыгали — они и смуглые были, бородами заросшие, и узкоглазые с косицами, и черные совсем, налысо бритые. И все то время, пока переговоры шли, пока у Ясиной головы булаву или топор держали, чтоб глупить не вздумала, пока ей рассказывали, что живет она не так, что верит не в то, что вокруг нее только слабаки и олухи, рыжая стояла спокойно и отвечала уважительно. Один из наставников давно еще ей сказал — уважение, дочка. Переговоры без уважения никогда не сдвинутся. Душа — она для своих, чтоб договориться. А для чужих — только уважение. Его за версту чуешь. Найди, за что врага своего уважать. И вежлива с ним будь. Это обязательно.
И Яся, стиснув зубы, врага своего уважала. За то, что выжил, хотя жизнь у него — кошмар беспробудный. Свои сдадут — и он это знает. Враги распнут — он и об этом ведает. Денег особо здесь не найдет, воинской славы не заработает, но все равно трепыхается. Выживает день ко дню. И не только выживает, а и ей волю свою сейчас диктует. В тот момент Ясна любого ненаша уважала искренне. А потом, когда на аспида пленного избитого, едва живого, грузила, мечтала, как вернется и голову этой твари отрежет. В глаза мертвые глянет. И просто под елку бросит, закапывать не станет. Со всем уважением.
Полянская в светлице своей на лавке в комок сжалась, выдохнула, зубами снова в подушку вцепилась. Водички бы, да вставать сил нет. Ладонями виски потерла. И в ту же секунду на пол слетела, как по светлице запах пополз. Душный. Жаркий. И голос проскрипел:
— Должок за тобой, рыжая, должок, помнишь ведь?
Яся тем, что от ногтей осталось, в доски вцепилась, глазами по комнате заметала. Она помнила этот голос. И запах помнила. И нелюбовь того домового ярую к себе не забыла. И в миг заледенела от ужаса, представив, зачем он мог к ней явиться.
— Живой? — спросила тихо, и ту же не выдержала и на крик сорвалась:
— Скажи, что живой, сейчас скажи!
Нечесаный Вред, домовой, что в мирославовской мазанке жил и два года нервы ей на кулак наматывал, в воздухе соткался быстро. Похудевший, почерневший, борода еще гуще, лохмы на голове еще жестче. Глянул на ведьму как обычно зло и презрительно. Плюнул через зубы: