— Пока живой. Да вот отказалась его выкупать Вервь ваша бесова, а твои дружки позолоченные денег не нашли.
В лицо Ясе листок полетел с начертанным неизвестным именем. Ведьма брови вскинула. Домовой озверел:
— Ужель, не знала, божедурье ты посольское, что душегубы ненашим своими именами никогда не называются? Не первый месяц он уже в плену, а ты все развлекаешься. Читай внимательно, ему часы до петли остались. Сундук золота хотят и амулеты редкие. И еще — ветки смородиновые.
Хвостом щелкнул и пропал. А Яся осталась. С бумажкой. Именем. И ветками смородиновыми, которых не достать.
Некто Коляда Илья Никитич в плену у ненашей отдыхал уже три месяца. И Ясна не станет думать, что за эти три месяца там с Мирославом сделали. По бумагам выходило, что кольцо Верви у молодца на пальце приметили, а потому и запросили за него цену несусветную. И Ясна не пойдет убивать того идиота-переговорщика, который в Вервь прежде написал, вместо того, чтобы у Гурьяна Ладиславича или у нее вперед спросить. И удивляться, что денег не дают, она тоже не будет. По бумаге Вредовой два часа у Мирослава осталось. Найдет она сундук с золотом, так себе задача. И амулеты с оберегами отыщет. А вот веточек смородиновых не достанет. Ни за два часа, ни за три, ни за десять.
Полянская с детства терпеть не могла и реку Смородину, и ягоду эту бесову, что на кустах по берегам ее чернела. Ветки с кустов тех всех волшебных силы лишали. Возьмет ведьмак в руки хоть прутик маленький — колдовать долго еще не сможет. А коль ветки срезать и вокруг волшебного в землю воткнуть, чтобы одна другой касались и круг замыкали, то он ни волшебичать, ни думать, ни драться не в силах будет. И чем дольше с этими ветками рядом, тем больше силы потеряет.
Откуда ненаши об этом узнали, никто не понимал. Где те ветки смородиновые доставали — никто не ведал. Но пленных в тюрьмах из таких вот веток держали. И не заканчивались ветки эти проклятые, не заканчивались! Послы второй год за головы хватались — откуда берут-то? Пусть людям их ломать и безопасно, но не было же ненашей на реке Смородине! Да не пропустил бы их Горыныч! Не дал бы кусты свои драгоценные ломать волшебным во зло, ненашим для подлости. Что за тайна страшная, в самом деле-то?
Переговорщица водички себе налила, медленно выпила. Пальцы в замок на затылке зацепила, головой помотала. Из угла самого дальнего волоком вытянула сундук с монетами и камнями. Это ее деньги, на черный день припасла. На самый черный. Все монеты, которые в ящиках нашла, по карманам рассовала. Она на переговоры летала в куртке ненашинской, тонкой, без рукавов. В ее огромных карманах чего только не было. И конфеты с баранками, и фляги с водой и настоем травяным, и платки, и даже бинты и повязками. Куртку натянула, косы заколола, в коридор вышла и по лестнице на крышу терема поднялась. Яся прищурилась, зашептала, засвистела. Через пять минут на крышу терема аспид спустился и зашипел встревожено правым хоботом — что случилось, почему сюда позвала, где всякий увидит и спросить может? Они с Ясей договорились давно: к терему Ока аспид не подлетает, на глаза волшебным не попадается. Так ведьме за змеюгу любимую спокойнее было. Знала рыжая коллег драгоценных — чем меньше им о тебе ведомо, тем спать тебе же слаще будет. Батюшка наставлял — своих, посольских, дочка, пуще врагов берегись. Враги — они далеко, а свои рядом. А коль рядом, то и нож под ребра сподручнее толкнуть. Но сейчас Полянская только рукой махнула — пусть видят. Что уж теперь. Обняла за шею, страшную колючую морду к себе притянула и зашептала, словно ее кто услышать мог:
— Лети к родителям. Скажи отцу — времени у него до утра, но нужно, чтобы быстрее обернулся. Пусть маму берет и уходит. В пески, к дяде! Ближе нельзя, обязательно скажи, что нельзя ближе! Еще скажи, что я прощения прошу, только не жалею. И никогда не пожалею. А сам к тетке потом отправляйся. Она спрячет.
Рыжая змеюгу свою оттолкнула, глаза руками закрыла, чтоб он у нее слез не видел и закричала уже в голос:
— Лети, лети сейчас же!
Через пять минут переговорщица Полянская подала заявку на сапоги-скороходы, самые быстрые — дескать, далеко на переговоры добираться, обувка нужна. Через десять — у начальника и наставника любимого Гурьяна Ладиславича в кабинете сидела.
Дядя Гурьян с ее батюшкой дружил, Ясю с детства знал, на коленях качал, сладости покупал. Как подросла рыжая — всему, что знал, обучал, все, что спрашивала — рассказывал, но предупреждал, то в Око к себе не возьмет, кумовства не терпит. Только волхвы после учебы толмачевской его перед фактом поставили, дескать, принимай переговорщицу, лучшая на курсе, послужной список с восемнадцати годков за ней тянется. Да такой, что любо-дорого! Он тогда скрепя зубами Ясну взял, но присматривался к ней долго. Вздыхал, ругал, хвалил, сомневался, проверял, глаза закатывал. Поладили ближе к концу года первого. Но хорошо поладили. С тех пор работали легко, весело. И, главное, с пользой.