— Я. Когда вы мне рассказали, где племянница прогуливаться любит, что она в животных волшебных души не чает, над любым птенчиком слезы льет, а у князя ни в чем отказа не знает. Ужель просто так сказали? К слову пришлось?
Нет у меня берегов, дядя Гурьян, нет. Как и у тебя. И ради дела не раз и не два мы с тобой вместе из берегов выходили. Жаль вот только, как жаль, что дела у нас оказались такие разные.
Посол еще помолчал. Подумал. Ясна спокойно сидела. Полтора часа у Мирослава.
— Коньяку хочешь? — спросил наставник.
— Хочу, — кивнула рыжая.
Выпили. Еще помолчали. Час с четвертью у Мирослава.
— Что это за молодец такой? — кивнул посол на бумаги.
— Помоги мне, дядя Гурьян, — попросила, словно не слышала. — Помоги, пожалуйста.
Гурьян Ладиславич перо достал, набросал несколько строчек, Ясне протянул. Стандартная бумага, где она, Ясна Владимировна Полянская назначена вести переговоры об освобождении Коляды Ильи Никитича, он же Соколович Мирослав Игоревич. Полянская дрожащими руками подписала. Имя настоящее в Верви, видать, сказали. Стало быть, знали всё. Знали и не выкупали. Хотя, что уж теперь.
Подняла глаза, а перед ней ларец стоял из зеленого камня. Наставник крышку откинул — вот они, веточки смородиновые. Не глядя на нее, сказал глухо, рвано как-то:
— Голыми руками сундук не бери. Слишком близко к нему не стой. Шарф на голову намотай, ветер там нехороший поднялся. Прощай, Поляна рыжая.
— Спасибо тебе! — слезы у Ясны в глазах были искренними.
Час у Мирослава.
Деревня, где держали пленных, была как под корень срезана. Одни обрубки, обломки, да сарай со стеной разобранной. В сарае сено набросано, на деревянной балке петля качается, под петлей человек без движения лежит. Чуть дальше на сваленных досках отряд ненашинский сидит, ножи в землю втыкает.
— Простите, Дмитрий Валентинович, — Ясна слегка недоуменно повела плечами, — о чем разговаривать станем? Покажите мне, что он жив, что в сознание прийти может. За мертвого выкуп отдавать не с руки.
С капитаном этим ненашинским Ясна не раз и не два уже в переговорах сталкивалась. И сейчас обрадовалась, что с ним дело придется иметь. С Руси, а значит, почти наш. Спокоен, вежлив, деловит. Говорит без акцента. От желаемого до последнего не отступит, но логику уважает и выгоду блюдет трепетно. Если поймет, к примеру, что не в Ясиных силах ему самоцветов ведро отсыпать, послушает, чем она их заменить предложит. Вот и сейчас кивнул, сунул ей бинокль. Рукой махнул, к петле юнец подскочил, распластанного по земле Илью Никитича за шиворот поднял. Яся глянула в Мирославовы глаза, прищурилась. Точно ли живой? Живой, вон моргнул, вон рукой отмахнуться попытался. Что с ногами, перебиты? Обе? А она-то еще удивилась, почему пленного к ней не подтащили как обычно, с ножичком у горла. Лицо в крови. Нос сломали, кажется. Рубашка вся коричнево-бурая.
Мирослав губу прикусил, за ребра схватился. Ясна зачем-то дернулась, меч задела, который у ее шеи держали, кожу больно оцарапала. Вот же глупая привычка у ненашей, вечно в эти мечи-топоры вцепятся! Да волшбу, чтобы сундуки исчезли, коль на переговорщика нападут, еще в первый год учебы зазубривают! Нарочно знающими людьми была создана, мысленно только произнесешь — выкуп и растает. Как же тебя схватили, Мир, что ты ни обернуться птицей своей не успел, ни кольца с пальца сдернуть?
Ясна опустила бинокль, руку с ним за спину спрятала. Сундуки подтолкнула к капитану ненашинскому:
— Проверяйте, Дмитрий Валентинович.
— Что ж так расщедрились, Ясна Владимировна? — поинтересовался капитан, перебирая ветки смородиновые. — Обычно вы мне зубы заговариваете до последнего.
Яся на бинокль уставилась — когда руку из-за спины выпростала? Нет, не станет смотреть, не станет. Не время сейчас.
— Впрочем, не моя то печаль, — оторвался от последнего сундука капитан, — благодарю, точно все. Прошу вас, — и на бинокль ей указал. Потом рукой снова махнул. Двое ненашей к Мирославу подскочили, на телегу его кинули, из сарая вывезли. И дальше покатили, на дорогу какую-то. Откуда тут дорога, развалины же одни?
— Приятно с вами дело иметь, Ясна Владимировна, — кивнул капитан, будто в лавке товар принимал. И сундуки принялся на другую телегу грузить.
Ведьма на нем глаза недоуменные оставила. Что — все это? Ни убеждать, ни предлагать, ни объяснять, ни умолять не придется? Да после выкупа тех бойцов, что под Карповкой взяты были, Ясна еле говорить могла и качалась при каждом шаге. Трое суток переговоров, тройная цена за каждого, три колечка ненашинским девицам в придачу. А в Оке головомойка от начальства — куда полезла, рыжая, чем теперь деньги потраченные восполнять станешь? Но она так счастлива была, что Мир жив в том кошмаре остался. Ей тогда все нипочем было.