— Любомир, — очень тихо попросил Елисей, глядя на каменного Мирослава, который, кажется, и дышать перестал, и глазами моргать, в одну точку глядя.
— Ась?
— Заткнись.
— Это легко. Это запросто. Я могу даже пойти прогуляться. Или, например, на охоту сбегать. Силки там проверить, Чудище лесное навестить, где она там шастает…
На него глянули одновременно — и Мирослав, и Елисей. Нехорошо так глянули. Но Громыка уже не внимал им — он со своих плеч сбросил тяжкий камень, Соколовичу его вручил, и теперь дышал ровно да привольно. Это ж не ему решать, как жить теперь, как в глаза своей зазнобе смотреть, когда она за тебя срок пожизненный имеет.
Которая их всех троих за пояс заткнула.
Их учили воевать. Учили терпеть страх и боль, учили, что погибнуть, защищая, — это не долг, но право, и его ещё нужно заслужить. Они прошли не одну войну, они работали у ненашей несчисленное количество раз. Но ни один из них, укрытый славой, что шёлком, такого, как тонкая, слабая девочка Ясна Полянская, не совершил. Любомир поёжился в гробовой тиши, Мирослав глянул на побратима. Глазами попросил — помоги.
Княжич по скатерти постучал, ещё водки потребовал. Любомиров мячик одним движением пальца проклял — тот отлетел да под стеллаж с книгами закатился. Громыка булькнул возмущённо, но к столу потянулся. И ещё час ушёл у воевод на то, чтобы план составить. Вернее, чтобы его подправить — под Ольховскую-Лешак, да под Мирослава, у которого теперь в войне Елисея Глинского свой особый интерес появился.
Глава 16. Фестиваль
В широком коридоре местного дома культуры Огняна Решетовская рядом с Зоряной Лешак расчесывала уже десятую по счету малявку и шепотом клялась, что в будущем, прежде чем ответить Зоряне: «Да, разумеется, я помогу Ясне с фестивалем», она тридцать раз подумает. Нет, не тридцать. Сорок. И всё равно откажется.
Со сцены звучала восточная мелодия — тягуче-веселая, драматично-задорная. Фестиваль восточных танцев, на котором ведьмы помогали Полянской, съел у них две седьмицы свободного времени, сто две версты нервов и серьезно подорвал желание Решетовской иметь детей в ближайшие лет десять. Лучше — двадцать. Потому как Ясна Владимировна записала на конкурс своих самых младших учениц. И сейчас все эти шестилетки ныли, хохотали, прыгали, теряли перья, швырялись туфлями, хотели к маме, конфетку, фото, видео, и, по мнению душегубицы, розг.
Решетовская никак не могла поладить с венцами для третьего по счёту танца и держалась уже на одном лишь упрямстве. Ей куда больше нравились те выступления, на которые волосы девочкам нужно было просто расчесать и ничем не украшать — это хотя бы не требовало ловкости, которой у нее не было. Малявки орали, но Огня чесала безжалостно. Каждую. До состояния шелкового полотна. Когда этот фестиваль наконец-то закончится, она выпьет сон-траву, честное слово. И плевать на какой-то особенный случай.
Огняна поправила перо в кудрях последней танцовщицы и бросила короткий взгляд на маячившую у сцены Полянскую. После отравления древлянским пахучим зельем, когда они все четверо едва не ушли в Навь, Ясну качало, что березу в бурю. Она то молчала печально, то пела весело, то злобилась нервно. И всё без особых причин. Стоило признать, что огрызалась она только на девчонок, с Соколовичем старалась быть милой и ласковой.
Мирослав же после Сивкиного морока, а пуще того — после злополучного ночного отравления — вцепился в свою Ясеньку как водяной черт в корягу. Провожал в клуб, встречал, таскал на руках через лужи, бегал утром за какими-то мудреными рогаликами и варил кофе с тертым шоколадом. Ясна от заботы той скучнела и бледнела, Зоряна кривилась и молчала, Огняна глядела и думала, выздоровевший ее стараниями Воробей отпускал ядовитые шпильки. Мир нервничал, Решетовская его жалела и кормила котлетами. Душегубка даже пыталась с Ясной поговорить, но та лишь улыбалась ей ласково. Причем действительно ласково, по-доброму, а не насмешливо, как раньше. Более того — теперь, уходя на пляски свои полуголые, рыжая всех целовала на прощание. И Огню тоже. По своей привычке — в волосы.
Огняна тогда понаблюдала за все этим, поглядела, да и на турники с Соколовичем ходить отказалась. Мало ли, статься может, ревнует рыжая? И так в коммуналке на двух душегубов смотрят загадочно, взгляды бросают неприятные и бубнят то-то непонятное. Марина как-то о шведской семье начала распинаться, да только Зоря рявкнула так, что стекла в кухне дрогнули. Потом поинтересовалась, не надоели ли Марине ее волосы и хочет ли свою курсовую в срок, так Скарапею из кухни как ветром выдуло. Огня хотела, было, спросить про эту шведскую семью, да старшая ведьма была тогда такая лютая, что младшая решила отложить вопросы.