На турники, к слову, душегубы Ясю всегда с собой звали. И рыжая даже с ними сходила несколько раз. Пока они отжимались, подтягивались да дрались, та на качелях чуть ли не солнышком летала. Два раза с ними сходила, а потом наотрез отказалась от такого удовольствия. Простите, мол, душегубы дорогие, скучно, да ещё и холодно, а как вы друг друга бьёте, я и так по ночам любуюсь. И, казалось, совершенно не беспокоилась о дружбе жениха и товарки.
Но Решетовская уже знала: у Полянской что на душе, то весьма редко бывает на лице да на языке. Потому от тренировок отказалась, хотя они здорово поддерживали её это время. Стала просто сбегать от коммунального кошмара на чердак — там и подтягивалась на деревянной балке, загоняя в ладони занозы, там и читала, сидя на старом матрасе, найденном в недрах коридора и оказавшимся ничейным. Много думала — о Светозаре, о Елисее, об этой новой войне с Путятой, и её, Огняниной, роли в этой войне. Непривычной, внезапно куда более трудной, нежели могло показаться со стороны. Ждать — это самое сложное. Ожидание и неизвестность выматывают душу более, нежели самый жаркий бой. Когда одна мысль назойливая в каждый твой шаг вплетена, жуткая мысль — а жив ли? Мирослав к Огняне на этот чердак захаживал, как кому-то из них невмоготу в коммуналке становилось. Там они курили и говорили — о прошедшей войне, о Елисее и о том, что о нем в казармах слышно.
— Не трогай моё перо, у тебя своё есть! — заныла малявка под локтем у Решетовской.
— А ты мне на тапочек наступила!
— Цыц! — рявкнула полушёпотом Зоряна, когда стоявшие ближе к сцене артисты стали на них оглядываться.
Мимо по коридору проплыла смуглая рослая красавица в белоснежном костюме и с огромным кораблем на голове. Мелкие затихли и забыли дышать, провожая взглядом девицу. Огня, воспользовавшись моментом, внимательно оглядела буйных шестилеток. Десять девчонок, замотанных в полупрозрачную ткань, топтались, преданно глядя на кораблеголовую танцовщицу.
Огняна ничего не понимала в восточных танцах, но список команд и откликов честно выучила на зубок. Равняла детям спины, плечи и стопы, ладила костюмы и водила строем. И потому, едва на сцене затихла музыка, а корабль скрылся в гримерке, скомандовала негромко:
— Лена! Спина! Наташа! Обулась!
Махнула успокаивающе Ясне, которая из кулис уже подавала ей знаки вести детей.
— Вперед! Перья не теряем!
Шеренга девчонок относительно ровно пошагала к Полянской. Ясна приложила руки к груди, обозначая горячую благодарность, ведущая страдальческим голосом объявила бэби-группу студии восточного танца «Лейла», заиграла бодрая восточная музыка, и Огняна счастливо выдохнула. Всё. Теперь просто посидеть в гримерке, дождаться конца этого разноцветного мельтешения, пока родители — благо, сами! — переоденут и разберут детей, потом три или четыре танца Полянской, да и можно спокойно идти с девчонками домой.
— Огня, а, Огня? — ласково прогудела рядом Лешак, и Решетовская поняла, что поторопилась праздновать победу.
— Нет, — душегубица мотнула головой. — Не стану, и не проси!
— Клянусь, все совершенно безобидно будет! Три минуты, три всего лишь! — голос старшей звучал почти умоляюще.
Огня повернулась к Зоряне. Старшая сегодня расстаралась — надела платье длинное и волосы уложила красиво. Даже накрасилась. Вернее, Ясна поймала одну родительницу, с которой давно приятельствовала, и велела той Зорю с Огняной накрасить. Решетовская стоически вытерпела, более того, результатом осталась довольна. А Лешак помчалась ловить очередное чадо, которое карабкалось на кем-то забытую стремянку, и в результате осталась с одним накрашенным глазом. Теперь, если смотреть справа, Зоря была похожа на прекрасную русалку, а если слева — на замученную мышь. Дети сначала хохотали, потом привыкли. Душегубка прищурилась, рассматривая Лешак, по-кощеевски улыбнулась и сурово отрубила:
— Раки не выжили.
— Зато мы после тех раков выжили! — азартно возразила учёная ведьма и тут же под суровым взглядом Огни прикусила губу.