— У тебя была сестра, — сказал он с жалостью.
— Лада, — кивнула душегубка и отвела глаза. — Тебе сказали правду, Ладу… убили. Вместе с мужем. А я этот год в казематах провела, пока суда ждала.
Елисей сжал рукоять короткого меча и промолчал.
— Кошма тебя обыскалась, — добавила Огняна обвиняюще и сложила руки на груди.
— Я хотел найти твою могилу и твоих убийц, — ответил он спокойно, но она как никто другой знала, сколько всего может скрываться за спокойствием Елисея Ивановича.
Огняна бросила на наставника короткий взгляд, но не пошла к нему больше. Елисей подошёл сам, зачем-то поправил короткий меч на поясе. Посмотрел на неё, на метущие небо верхушки тополей, снова на Огняну. Решился.
— Огня, послушай… Это не годное время и место, конечно, но я должен был сказать это уже давно. Когда…
— Нет, — отрезала Огняна испуганно и вдруг поняла, что он сейчас скажет. Ещё не хватало сегодня признаний, с которыми она не знает, что делать. — Не смей.
Он кивнул, болезненно дёрнул уголком губ, и совершенно не логичная Огняна нырнула в его объятия, изо всех сил прижавшись щекой к металлическому нагруднику. Ей очень хотелось не думать о том, что он собирался ей сказать, и ещё больше хотелось задать самый главный вопрос, но она молчала. Что задавать, и так ясно. Если бы Елисей мог её забрать сейчас, он не разговоры бы с ней разговаривал, а схватил за руку и утащил подальше отсюда. Он всегда так поступал.
— Я добьюсь пересмотра приговора. Ты вернёшься домой. Если это не поможет…
— Это не поможет. По закону мне полагался другой приговор — десять лет исправительных работ, — вздохнула Огняна у него на груди. — Это если вообще считать служение родине преступлением. Десять лет в какой-нибудь дальней школе или библиотеке. Без опалы. Без лишения волшбы. За что меня лишили волшбы, Елисей? Я просто делала то, чему меня учили!
Она всё-таки заплакала. Мужские руки обняли её крепче. Это он, Елисей, забрал её из семьи. Он, Елисей, научил её убивать. Это он был слишком далеко, чтобы защитить её, когда Огняну избивали в плену и когда судили. И если душегубка даже не думала обвинять его во всех грехах, сам наставник справлялся с этой задачей на ура.
— А если это не поможет, мы найдем способ убрать надзорщика, и ты сможешь сбежать, — закончил он свою мысль.
— И жить здесь? — тихо всхлипнула Огняна. — В этом кошмарном мире? Это… Это невозможно. Мне нужно вернуться обратно. Мне нужно домой.
— Мы слишком заметны. Если схоронимся среди нашей, найдут и уничтожат, — Елисей пожал плечами, и согретая дыханием кольчуга скользнула по щеке Огняны.
— Мы? — переспросила она, будто не знала, что он для себя всё решил давно — до войны.
Ведьмак не ответил. Не давая себе времени на сомнения, а ей — на сопротивление, чуть отстранился, поднял обеими ладонями голову душегубки и бережно прикоснулся губами к её губам.
Огняна Решетовская осталась сиротой, и некому было за неё заступиться. И сватов засылать было не к кому, потому обидеть её было легко. Таких, как она, на сеновалы тащили в первую очередь. И потому Елисей рисковал — поцелуй она могла воспринять как неподобающую вольность или даже оскорбление. Он, конечно, никогда не давал повода усомниться в своей преданности и честности, и надёжности, но это ведь Огняна, дикая как лесная мавка. Опомниться не успеешь — ногтями лицо располосует и в жизни к нему больше не подойдёт. Это Огняна, которая только что не дала ему признаться в любви, и которой, наверное, всё это не нужно. Но на то упоительное мгновение, пока их губы соприкасались, Елисею стало совершенно наплевать, что она о нём подумает.
Решетовская отпрянула и испуганно втянула воздух. Посмотрела на наставника огромными глазами, пытаясь понять, что произошло — что на самом деле произошло. Елисей глаз не опускал — пусть видит и знает, ему сожалеть не о чем. Пусть наконец-то видит и знает — она нужна ему, больше, чем нужна.
Очень медленно, едва заметно, всё ещё не отводя глаз, Огняна кивнула. Выдохнув улыбку, душегуб припал к её губам с плохо сдерживаемым жаром. Над их головами подметали небо деревья.
Три года назад, едва началась война, Елисей решил Огняну не трогать. Случись что, наставника оплакивать проще, чем жениха или, того пуще, супруга. Несвершившееся терять легче. Но знал он и другое: если не Огняна — то никто. И потому с верностью цепного пса берёг её и от стрелы, и от мужского взгляда. Впрочем, самоубивцев, желающих позариться на собственность Елисея Ивановича, не наблюдалось.