— Ясну найди. Решетовская нахмурилась — никогда он так с Зоряной не разговаривал. Лешак же и с места не двинулась. Заговорила ядовито-ласково:
— Что ж снова случилось-то, сокол наш ясный? Меня усылаешь, дабы подруге боевой то, о чем душа болит, нашептать, чердака не дожидаясь? А невесте вновь слова не молвишь?
Огняна на Зоряну глянула остро, выровнялась резко, вся будто захлопнулась, как книга пыльная. Мирослав вдруг губами усмехнулся невесело, тут же словно ладонью улыбку стер и неожиданно сказал так ласково, как только с Ясей разговаривал:
— Зоря, найди. Нужно очень.
Душегубица еще больше нахмурилась — Зорей Мирослав старшую тоже никогда не называл. Только Зоряной, как и Огня. А когда шутил или поддеть хотел — Зоряной Ростиславовной.
Лешак губу закусила, покачала головой и вышла вон из гримерки. Мирослав в спину ей поглядел, к душегубке обернулся, и что-то живое мелькнуло в его глазах.
— В подвал ступай. Дальний угол.
Мирослав подождал, пока за его спиной дверь хлопнет, тяжело руками на стол оперся и в зеркало на себя уставился. Хорош, нечего сказать. Детей таким ликом пугать надобно, когда те засыпать станут. Если Ясна его увидит, все поймет. Ясна всегда все понимает. Ясна умная.
Соколович достал из кармана бутылочку с живой водой, пальцем по крышке щелкнул и в кресло сел. Уставился снова в зеркало. Вспомнилось ярко, больно, до рези в глазах вспомнилось, что он говорил зимой у толмачей, когда Ясю у снежной горки нашел. Не получится у вас гадание, Ясна Владимировна, банник все зеркала в бане попутает. О, какая страшная проблема была! Нерешаемая! Зеркала разбитые, перепутанные, злобный банник и куличики снежные, что лепить нужно без варежек! Вернул бы кто те глупости. Сейчас вернул! Вместо войны. Вместо плена. Булавы у ее виска и петли на его шее. Вместо страха днем и кошмаров у них обоих по ночам.
С той минуты как Громыка рассказывать Ясину историю стал, у Мира перед глазами все какие-то картинки метались. Мирные еще, старые. Довоенные. Где Яся с Баюном обнимается, а не с наставником говорит, зная, что смерть себе подписывает. Где рыжая на лавку им мех пушистый стелет, вместо того, чтобы под кроватью прятаться. Где он ее от нечисти заслоняет, а не она за него в пропасть прыгает.
Мир все думал, что сделает, когда Ясю увидит. Обнимет, поцелует, в ноги упадет? А скажет что? Прости, что в войну тебя бросил? Прости, что из-за меня пожизненный получила? Прости, от родни не защитил, хотя знал же, знал, на что лошадь моя вещая способна? А еще прости, что молчал год, когда надзорщиком к тебе приставили, что по барам с бабами шастал, что не верил тебе, не спрашивал ни о чем, сам ничего не рассказывал? Люблю тебя, горе мое рыжее, счастье мое золотое? Бред же, в самом деле.
Мирослав неожиданно для себя засмеялся. По-настоящему засмеялся. Вспомнил, как над Елисеем у колодца стоял, пока тот кровью плевался и просил Огняну защитить. Что ты тогда, милый друг, думал? От тебя, княжич, от тебя надо было ее защищать. Ты вляпался куда-то, ты девчонку за собой потащил, из-за тебя она столько вынесла, ты ее убил, ты ее под петлю подставил. Ты, Глинский, все ты. Везде твоя вина.
Вот же время было чудное, правда, Мирослав Игоревич? Один ты везде и всегда правый, а остальные круг тебя — так, мелочевка медная. Да Елисей по сравнению с тобой — утречко ясное. Больше зла, нежели ты, Ясе никто не сделал. Больнее, чем ты, её никто не бил. И она все равно твою руку не выпускает, все равно смеётся, целует, по волосам гладит.
Мир снова на бутылочку с живой водой глянул. Ничего он Ясне не скажет. Она молчала, и он пока будет. Понимал, почему рыжая про плен ему не говорила — он бы и сам о таком не сказывал. Зачем? Дабы потом всю жизнь гадать — остается с тобой, потому что любит, или из благодарности ярой?
Не скажет он ничего сейчас рыжей своей. И товарищам велит молчать. Не знает, что сказать, да и как сказать такое — тоже не знает. Ему сделать проще, нежели говорить. Он в тридевятом все, что нужно, найдет. И в волшебном мире достанет, и в ненашенском. Он все сделает, чтоб Ясю оправдали. К Игорю пробиться? Пробьется. Путяту или Вольгу придушить во сне? Придушит. Правь сбросить? Сбросит. Не выйдет? Что ж, и такое бывает. Значит, у ненашей жить и работать останется. И потом расскажет он ей все. И про плен, и про живность волшебную, и про то, о чем в детстве мечтал, и про то, о чем подумал, как ее первый раз увидел. А Ясна за него замуж выйдет. И дочку ему родит. И жить они станут долго и счастливо, как в сказках говорят.