Соколович залпом живую воду выпил, от зеркала отвернулся. И когда в гримерку зашли Ясна с Зорей, Мирослав выглядел как обычно — спокоен, собран, губы сжаты, глаза прищурены. Рыжую поцеловал, на старшую посмотрел, бровь предупредительно вскинув. Обеих под руки подхватил и за собой повёл.
Подвал дома культуры являл собой длинный коридор со множеством дверей, совсем такой же, как тот, который объединял гримерки. Только этот был пыльным, сырым и тусклым, с одной-единственной грязной лампочкой, и той при входе. Двери разномастные, но все как одна — старые. За некоторыми валялись мётлы-швабры, за другими собирались репетировать самодеятельные молодежные рок-группы, третьи пустовали или хранили старые декорации, которые уже никому никогда не понадобятся. Еще одни, широкие, вели прямо на улицу. В одном из помещений была теперь лаборатория Зоряны. Как раз в дальнем углу.
В этой Зориной каморке раньше работала столярная мастерская. Потом — мебельный склад. Потом — офис мебельного склада. Потом — кружок макраме. Девчонки долго гадали, сколько ж мебели можно было этому складу сюда упихнуть — два дивана, пять? По всему выходило — никак не больше шести. И выносить было не слишком удобно, даже через ту дверь, что сразу на улицу выходила. Сейчас в новой лаборатории Лешак исправно жужжала вентиляция, горел свет, из крана лилась теплая вода, а еще был запасной выход и маленькое подвальное окошко. Ясна чуть не ковром легла под ноги завхозу дома культуры, чтобы ее ненаглядная Зоренька получила в аренду эту клетушку, на две комнатки поделенную. Договор подписали на следующий же день после того, как деньгами Елисея закрыли кредит за Светкин ноутбук и у Лешак появились свободные средства. Судя по радостному блеску в глазах учёной ведьмы, новый подвал радовал ее на порядок больше прежнего, что на работе был. Только вот с фестивалем Полянской она не успела толком обосноваться. Мирослав отволок в лабораторию три её короба, где что-то яростно перезванивало, сгрузил в угол, рыкнул на Зоряну, чтобы шла Ясне с фестивалем помогать, и запечатал дверь, сунув ключ в карман. Посмотрел на мгновенно погрустневшую Лешак и сказал, что как только фестиваль закончится — сразу отдаст. Но лампочку в самом подвале поменял. Прежняя тусклая была, девчонки спотыкались.
Сегодня лампочка в подвале не горела. В дальнем углу белела полоска света из приоткрытой двери, и в полумраке рядом темнела высокая фигура. Кто-то стоял впереди и не шевелился, ожидая душегубку. Решетовская поискала выключатель, щёлкнула — не горит. Нож в сапоге проверила и двинулась вперёд в темноте без особой опаски. Мирослав никогда бы не подставил её, потому стоящий впереди человек мог быть только другом. Быть может, это даже…
— Елисей… — выдохнула Огняна, подойдя достаточно близко, чтобы рассмотреть в полутьме его черты.
Душегуб чуть дёрнул губами, но навстречу не пошёл. Стоял, цепко в ведьму вглядываясь, лицом чувств не выдавая. И сама Огня тоже шаг не ускорила, на шею ему не бросилась. Елисей рукой на открытую дверь указал, чуть посторонился, пропуская Огняну в лабораторию Лешак.
Решетовская внутри была лишь раз, когда с Ясной пыль выметали, и с тех пор ничего не изменилось. Под потолком тянулись блестящие широкие трубы с круглыми дырами. Стены, полуободранные, полуокрашенные, полусерые, полужелтые, были увешаны сплетенными из веревок совами с пуговицами вместо глаз — наследство после кружка макраме. В одном углу горой высились книги. В другом — железки какие-то. В третьем — бутылки красивые, из-под ненашинского питья. У стен друг напротив друга стояли два вполне пристойных дивана, из тех, что раньше вместе со стульями и белым коробом, названным Зоряной «ксероксом», были свалены во второй клетушке. Еще был стол, пара стульев и три коробки Зоряны, исписанные огромными буквами: «ОСТОРОЖНО!!! ХРУПКОЕ!!!» На стуле лежала мужская зимняя куртка.
Елисей двери за собой закрыл и воздуха спертого глотнул, прежде чем разговор начать.
— Я не могла поступить иначе, — опередила его Решетовская, разворачиваясь резко и глядя прямо. Это не было оправданием, признанием вины или просьбой о прощении. Она ставила Елисея в известность — не жалею.
Наставник глядел на неё пристально, пытаясь в подвижных горделивых чертах прочесть свой приговор. Глинский был уверен, собран и готов, в общем, к любому исходу событий. Что бы ни сказала Огняна, как бы ни относилась к нему теперь — это не могло ничего изменить в его планах или его чувствах. И всё же он ждал её слов с трепетом. Глинский, конечно же, написал тогда письмо, и был убежден — Мирослав его доставил. И даже не сомневался — Огняна прочла и поняла двигавшие Елисеем мотивы. Она всегда понимала его лучше прочих. Но вот — простила ли?