— Я видел, — ответил он просто.
Ведьма в его руках кивнула, воротник его свитера поправила.
— Этого мало. Я не знаю, что мне делать. Я не знаю, что от меня нужно. Я не знаю, как мне… Я…
Она сбилась, покраснела, носом в шею ему уткнулась и засопела, со слезами борясь. Елисей яблоко в карман куртки за спиной своей сунул, девчонку к себе крепче прижал. Ответить ему было нечего. Не то, чтобы он мог в этом случае чему-то её научить — чай, не рукопашный бой, да не лук со стрелами. Не было беспроигрышных рецептов, не существовало.
Огняна голову подняла, в губы княжича поцеловала, да с колен его спрыгнула. По комнате красивым синим вихрем крутнулась. К вставшему следом за ней Елисею подошла, руку протянула:
— Давай яблоко.
Глинский посмотрел испытующе, Огняна подбородком дернула, к стулу шагнула, яблоко из куртки вынула и надкусила. Прожевала, о чем-то своем думая. Елисей у стенки стоял, руки сложа, ей не мешая. Огняна яблоко кусала зубами белыми и думала. В самом-то деле. Это раньше она бы ходила да всё боялась. Как да что. И взяла б яблоко, лишь бы трусом себя не чувствовать. Теперь же, спустя войну, плен, рудники и особенно — коммуналку, она взяла яблоко, потому что хотела. Она всё честно Елисею рассказала и честно же себе самой призналась — она с Елисеем быть хочет. Без него — нет. Боится? Да, боится. Бояться — это не зазорно, сам Елисей Иванович и учил. Пока боишься — живёшь, как перестанешь — убьют. Но никто на свете не скажет ей, как быть счастливой. И как счастливой остаться. Сама шишки бить будет. А Елисей Иванович, коль и вправду любит, пусть терпит. Сам виноват.
— Только сватов не шли пока, — сказала Огняна, яблоко догрызая и бросая огрызок в пустую урну. — Оставь, как прежде говорил — когда всё закончится. Дай мне время.
Елисей не успел ответить — позади них скрипнули двери. Огня оборачиваться не стала, на воеводу своего глядя. И так ясно — Мирослав с Зорей и Ясной пришли. Она их денно и нощно видит, что толку оборачиваться, от Елисея отрываться. Но от двери раздался голос, который заставил Решетовскую не только повернуться, но ещё подпрыгнуть и радостно вскрикнуть.
— Ну, здрав будь, пожарище кошмарное! — сказал Любомир, входя внутрь. Решетовская обернулась к Елисею счастливыми глазами, к Любомиру подскочила, а тот сам её в объятия сграбастал. Он был выше и плечистее Глинского, и Решетовская в его руках казалась маленькой, что кукла.
— Любомир Волкович! — пискнула радостно, придушенная здоровенными лапищами.
Громыка поднял Огню за бока на вытянутых руках, цокнул языком, полюбовался, бессовестно расцеловал в щеки, вернул на пол и нахмурился возмущенно:
— Какой я тебе Волкович, пожар ты наш степной? С какого перепуга? — потребовал он.
— Так наставник и воевода, — радостно перечисляла Решетовская, гладя ладонями любомировскую кожаную куртку и изо всех сил стараясь не повиснуть у душегуба на шее снова. Соскучилась. Соскучилась! Как же она по всем, всем ним соскучилась!
— Ну, ежели мне память не изменяет, ты тоже воеводой стала в последнюю нашу встречу, — сказал Громыка неожиданно строго.
Он хорошо помнил, как раненая Решетовская дружиной командовала по смерти одного воеводы и ране другого, как в бой их вела, когда он со товарищи подоспел, да только после того боя в плен угодила, воеводой по всем правилам названа не была. Не успелось.
— Так что не гони на мель русалок, Огняна Елизаровна, и зови меня по имени, — сурово припечатал старший воевода, перекинул Решетовскую на диван, у которого Елисей стоял, сам сел напротив.
Через минуту Зоряна вошла, одарила душегубов взглядом, что рублем, на диван рядом садиться на стала. Выбрала в углу жуткий стул, пластмассовый да с дырками, на нем и устроилась. Обвела уважаемое собрание насмешливыми глазами, уже рот открыла, явно, дабы колкость какую-то сказать, но тут Яся порог переступила.