— Если что, целовать тебя Полянская будет!
— Как целовать? — подал голос с дивана Громыка, и его глаза немедля загорелись живейшим интересом.
— Беззаветно-любяще! — отрезала душегубка сурово. — Я в себе столько любви к Зоряне Ростиславовне нынче не ощущаю.
Огняна подняла голову, ткнулась глазами в побледневшего Елисея, который сразу вспомнил, когда поцелуй беззаветно любящего нужен. Перевела взгляд на Соколовича, что и вовсе каменным изваянием прикинулся. На Лешак глянула, но та улыбалась так, будто одновременно и счастлива была невероятно, и плакать хотела немедленно. Зоряна убрала волосы со лба, повернулась к Мирославу. Сказала почти спокойно:
— Я пойду, Ясна танцевать должна.
— И я с вами, Зоряна Ростиславовна! — вскочил Громыка, на Елисея с Огняной глянув хитро. — Мир, все ходы и выходы из этой пещерки Аладдина покажи?
Соколович молча за ними вышел, душегубов одних оставив. Елисей, времени не теряя, Огню к себе потянул, её смех губами собирая.
В зрительный зал Елисей вошел четверть часа спустя, аккурат к последнему танцу Ясны. Придержал за собой тяжеленную дверь. Нашел глазами у стены высоченного Любомира, взъерошенную Зоряну и Мирослава, безупречно спокойного. Подошел, глаза на сцену перекинул. И поперхнулся, не сразу осознав, что тот буйный чёрно-огненный вихрь, на который все в зале не дыша уставились, — переговорщица, уполномоченная Ока, Полянская Ясна Владимировна. Светло-рыжие волосы только подсказали. И лицо Соколовича, дикое и горькое.
На сцене под одни лишь дробные барабаны плясала девчонка. Разом и нагая, и одетая. И кроткая, и ярая. И резкая, и плавная. Она так вела плечами, так грудь её дрожала мелко и сладко, что любому мужику в зале ее хотелось тащить в самый темный угол, рвать расшитый камнями лиф и рыжие кудри на кулаки наматывать. А через миг она же голову к плечу клонила, да так, что всех, кто рядом был, тянуло накрыть те плечи плащом, на руки девочку подхватить и унести далеко, чтоб не обидел никто. Еще через два вдоха, на третий, рыжая принималась кружиться на пальцах, мелко бедрами ритм выбивая, и бахрома ту тряску делала такой бесстыдно-откровенной, что захватывало дух даже у женщин. И юбка несшитая чуть не до бедер ноги обнажала, софиты блестки на них выхватывали вспышками мелкими. На щиколотках браслеты звенели, а Ясна смеялась весело, волосы водопадами огненными то вниз свергала, то рукой тонкой обратно на спину перекидывала, бахромой на лифе и бедрах за барабанами вслед подрагивала. По душе была ей эта пляска буйная, которая приличной девице не пристала. По самой сути её.
В зале кроме барабанов ничего боле слышно не было. На рыжую смотрели все. И мужчины, и женщины, и чада даже. Любомир сиял почти детским восторгом, Зоря, губу прикусив, будто улыбаться хотела, да на Мирослава косо поглядывала. Мир молчал, не шевелился. И на сцену смотрел, а словно сквозь нее. Елисею в тот миг побратима жалко стало. Мирослав-то сам молодец правильный, всегда таким был. На волю себя отпускает раз в году по большим праздникам. А для этой бешеной — ни обычаев, ни уставов, ни взглядов косых, ни собственной жизни не существует. Что хочет, то и творит. Не получится явно — окольными тропами пойдет. Завернут с околицы — подкоп пророет. Как ты вообще с ней справляешься, друг мой милый, Мирослав Игоревич?
Барабаны умолкли. Рыжая на спину рухнула, руки за голову уронила. Ноги в коленях беззащитно согнуты, грудь вздымается высоко и часто. Зал дружно выдохнул. Елисей наоборот, вдохнул.
— Ах, Мирослав, ах, свет наш Игоревич, — насмешливо обронил Громыка. — Я полагал, к какой-нибудь зануде сватов зашлёшь, вроде себя. А тут — ну ты погляди, какая славненькая бесчинница! И…
— Любомир? — тихо попросил Глинский.
— Ась?
— Заткнись! — хором рыкнули побратимы.
Любомир Волкович головой качнул, улыбнулся по-звериному и пошёл девчонок собирать, домой провожать.
Самый дальний и самый темный угол за сценой был завален спортивными матами, пробковыми пнями и новогодней мишурой. На одном из матов лежала в чёрном восточном костюме Полянская, уперев босые ноги в стену, и отбивала ступнями какой-то бойкий ритм. В руках она вертела лохматую гирлянду и старательно разрывала ее на тонкие полосы. Вошедший Мирослав, глядя на свою рыжую, не удержался, хмыкнул. Ковер ей купить, что ли, дабы на полу могла дома валяться, как любит? И окно на всю стену прорубить, с подоконником в аршин?
Ведьма повернула к нему голову, улыбнулась, потянулась встать. Соколович махнул рукой — не надо, лежи. Шагнул, сел рядом спиной к стене, так, чтобы его лицо совсем в тени было. Живой воды Елисей ему глотнуть еще дал, но мало ли. Перекинул босые ноги себе на колени, рыжую прядь пальцем подцепил. Сказал так спокойно, как только мог.