— Уезжаю.
— Служба? — привычно-весело спросила невеста, будто и не была только что со всеми в том подвале, и не слышала, что Глинский говорил. Душегуб ладонью лоб потер и на Ясины густо-черные ногти уставился. Подумал — а ведь она сейчас нарочно ему возможность солгать дает. Или промолчать. Потому и ничего про веретено, про Глинского, про разговор тот не спрашивает.
Рыжая меж тем изогнулась как-то хитро, свои ноги с колен душегуба сбросила, голову туда пристроила. Мирослав ей в глаза внимательно посмотрел и покачал головой: нет, не угадала, не служба это. Больше.
— В Тридевятое.
Сказал и даже в темноте увидел, какими удивленными глазами Яся на него уставилась. Брови взлетели, губы дрогнули. Открыла рот. Закрыла. Моргнула. Снова открыла, явно спрашивать дальше хотела. Закрыла. Губу прикусила. Пальцы на груди переплела, глаза отвела в сторону и промолчала. Мир про себя выругался от пяти этажей и выше. Прекрасно его девчонку послы вымуштровали, любо-дорого просто! А он, видать, все ее навыки еще отточил извечным своим: «Служба, Ясь. Не спрашивай. Не скажу. Не велено».
Некстати вспомнилось, что рыжая так и не спросила ни о чем тогда, после Шкета. А он еще два дня дергался, все думал — почему молчит, о чём таком узнать хочет? Потом рукой махнул: не спросила — и ладно, ему же проще. Зато сейчас мысли голову разрывали: почем у не спросила-то? Боится? Не хочет? Не интересно? Не верит?
Соколович провел пальцем по Ясиным губам. Все в первый раз сложно, Мирослав Игоревич, но ты же славный воевода. Ты в бой ходил, ты в засадах сидел. Китеж-град твой, Карповка, и много чего ещё твоё. Что, неужто три слова сказать сложнее будет? Погладил невесту по голове, и тяжело, будто обдирая язык о камни, вытолкнул:
— Веретенце то. Зоряне.
— А ты почему? — не поняла ведьма.
— Оно у родни отцовской. Мне проще.
Полянская рывком села, ухватив жениха ладонями за плечи. Мир чуть голову вправо наклонил, где тень гуще, чтоб лица его совсем не разглядеть было. И дернулся от удивления, услышав, как его нежная Ясенька рычит голодным медведем:
— Какая к шайтанам родня, Мир? Отцовская? Снова? Копытную изучил, теперь с пернатой хочешь поближе познакомиться? Давай еще годика три жизни в печку бросим!
Душегуб на невесту уставился такими же удивленными глазами, как она давеча на него. Боги, да Яська, оказывается, злиться умеет! Нет, ну бывало раньше, ругались они. Она, вернее. Кричала, капризничала, обижалась. Но без злобы же все было. Или он не помнит? Он, если уж совсем честно, сейчас первый раз смотрел, как она танцует. И все еще не уверен — целовать ее за тот танец или придушить. Обидно другое. Для него она никогда так не танцевала.
Видя, что он молчит и только смотрит, Ясна в минуту захлопнулась. И на дверь с пудовыми замками стала похожа. Воздуха глотнула, опять заулыбалась так же спокойно-весело, как обычно с ним всегда о службе говорила. Соколович скрежетнул зубами и стенку глазами поискал — головой о нее приложиться. Божедурье ты, Мирослав Игоревич! Это тебя стрелять учили. А ее — тайны чужие не выпытывать. Потому что скажи она хоть слово лишнее в гадюшнике своем посольском, и счет на десятки жизней пойдет, а то и больше. Говори теперь. Елисея с Огней вспоминай и говори, воевода.
Мирослав перехватил Ясну за пояс, посадил себе на колени так, чтоб можно было обнимать, а лица его она бы не видела. Заговорил тихо, спокойно, губами по виску задевая.
— Про веретенце тебе Зоря расскажет. А я быстро обернусь. Безопасно. Мне все отдадут, что попрошу.
— Врешь ведь? — отстранилась от его плеча Яся и руки в светлые волосы запустила, душегубскую косу расплетая.
— Что все отдадут? — хмыкнул Мирослав, не отрывая губы от ее виска. — Вру, конечно. Только веретено, если попрошу правильно.
— А то, что безопасно? — насмешливо спросила рыжая, обнимая крепко и в шею целуя.
Душегуб глаза закатил.
— Я их о войне предупредил, как только мне Елисей шепнул. Ненаши к ним дороги так и не нашли, хотя искали.
— Это жена твоего батюшки такая искусница прятать? — улыбнулась рыжая.
— Была. И муж второй ее. И сыновья, — кивнул душегуб.
— Мир, — дрогнувшим голосом спросила Яся, — Мир, ты мне все это почему говоришь-то? Ты там умереть собрался? В том Тридевятом?
Соколович взвыл про себя. Мука ж это какая, оказывается, правду говорить! Невеста твоя сразу думает: а чего это ты такой честный, не к добру это! И что ей говорить прикажете? Что вообще в таких случаях говорят, дабы не перепугать до смерти? Врать снова? Кстати, а мысль-то богатая. И легко это, и верится куда охотнее. Мирослав уже и рот открыл, да в последнюю минуту передумал. Сказал почти правду: