До того дня, когда Владимира сказала, что Решетовскую утащили в плен ненаши. Все оставшиеся месяцы войны, лишенный возможности искать её, Елисей дрался безжалостнее и яростнее, чем когда бы то ни было в жизни. А за месяц до победы воевода одной из дружин, с которыми они отбивали столицу, рассказал ему, что Решетовскую замучили в плену. Её и доброго витязя Ярополка Мещерского из дружины Яромира Вячеславовича.
Ослеплённый болью Елисей ухватил меч и бросился прочь с места стоянки на окраине столицы, и никто не рискнул стать у него на пути. Никто, кроме рыжей Есении. Она выхватила свой меч и встала в боевую позицию напротив наставника, смотрела в его остервенелые, не понимающие глаза, и ярость его если не таяла, то хотя бы становилась ему подвластна. Елисею казалось - мир остановился в тот день. Всё, что оставалось — найти её могилу и отомстить за неё. Просто чтобы потянуть ещё немного. Елисею нужно было это «немного», ещё хотя бы два-три года жизни. У него оставались долги, и долги эти нужно было отдавать.
Живая теплая Огняна жалась к груди Елисея в тени тополей и унылой девятиэтажки, хлюпала носом и спрашивала, как он её нашёл.
— О твоём суде каждая береста трубит, — ответил он, гладя короткие, не слишком отросшие за год на рудниках волосы, высохшие на недобром осеннем ветру. — Я приехал, как только увидел, да всё равно на суд опоздал.
— Но Кошма тоже тебя искала через берёсты, — тихонько пожаловалась ведьма его нагруднику.
— Видел. Но я же не знал, что она меня для тебя ищет. Мне не до Кошмы было.
Елисей обнял Огняну сильнее, наклонился к самому уху, долго и горячо коснулся губами виска. Не видел в полутьме, как мучительно она краснеет. Ведьма рванулась, было, прочь, но он удержал. Подождал, пока Решетовская успокоится, продышит возмущение и сможет его слушать.
— Мавка, милая, мне пора, и тебе пора, время. Вот, возьми, — Елисей сунул ей кошель, совсем такой, как тот, который она когда-то безуспешно пыталась у него стащить. — Это местные деньги, тебе пригодятся. Не спорь, правда, нет времени. Нужно прощаться. Скоро Мир очухается и к вам с проверкой заявится, — прошептал он.
— Ты что с ним сделал, бессовестный душегуб? — Огняна подняла голову, и сквозь непрошенные слёзы пробилась улыбка.
— Споил, — улыбнулся в ответ Елисей. — Иди. Я завтра ещё приду, а потом не смогу какое-то время.
Она положила в горячую ладонь наставника его наконечник и быстро отдёрнула руку, когда он попытался ухватить тонкие пальцы. Елисей потёр подбородок тыльной стороной ладони, криво улыбнулся.
— До завтра.
Когда Огняна, победившая кодовый замок, довольная до безобразия, перешагнула порог коммуналки, она поняла, что попала — из их комнаты грохотал голос надзорщика.
Глава 7. Хворь
Огняна ввалилась в комнату практически раздетой. С заново мокрыми волосами, замотанная в одно лишь огромное чужое полотенце, впопыхах сдёрнутое с верёвки в коридоре.
В другой раз такой срам и в голову бы ей не пришёл, но Елисей напоил надсмотрщика. И если этот Мирослав умел складывать аз и буки, то легко заподозрит сговор, когда выяснится, что Огняна не была в квартире в урочный час. Потому Решетовская, изо всех душевных сил борясь с румянцем, перехватила удобнее полотенце, вздёрнула подбородок и прикрыла за собой дверь в комнату.
Первым, что она увидела, была широкая спина мужчины со светлыми в золото волосами почти до самых лопаток. На затылке верхняя часть самую малость вьющихся волос была собрана в короткую, особым образом заплетённую косу. Такую прическу имели право носить только душегубы, доказавшие своё мужество в реальном бою. Так когда-то давно заплетал волосы ей Елисей — после первого убитого полагалось по обычаю обрезать и собрать в косу, завязывая воинское счастье. Вероятно, счастья надсмотрщику нынче не хватало. Зато понятно, откуда Елисей Иванович знает их надзирателя. Не понятно, что душегуб делает на гадкой должности надсмотрщика.
— Ну говорили вам, Мирослав Игоревич, моется человек, — бодро и, кажется, радостно заявила стоящая перед ним Лешак. За её плечом одетая в одну рюшчатую рубаху Ясна поправляла на плечах цветастый плат. Попугай, примостившись на люстру, привычно чесал когтистой лапой голову и непривычно молчал.
Надзиратель развернулся к Решетовской, и ей понадобилась вся её выдержка, чтобы не дрогнуть. Потому что глаза у Мирослава Игоревича были настолько прямыми, честными и требовательными, что, казалось, глядят в самоё душу. Всё ещё не понятно, зачем пошел в надзиратели, но совершенно ясно, почему взяли. Лгать таким глазам было делом непростым.