Прежде, пожалуй, Игорь не глядя снёс бы Елисею Ивановичу голову, одного лишь подозрения в измене довольно. Наплевал бы и на то, что дружины воеводу любят, что славный герой, что в роду последний. Не до Глинских, когда мир волшебный на осколки рассыпается, силу свою теряя, племена одно за другим самостоятельности алчут. Но теперь, когда Глинский с рыжей своей душегубкой головы подняли, несправедливо осужденных вытащить пытались, до правды дойти, когда правда неведомо, где — теперь всё изменилось. И Путята с Вольгой, и сама Есения сделали всё, чтобы слава о последнем Глинском гремела пуще прежнего, светлее прошлого. На Елисея Ивановича едва ли не молились, при чем, оба враждующих лагеря, и те кто за Правь, и те, кто против. А значит, его смерть ударит по Игорю слишком сильно, и престол он уже не удержит. Снесут вместе с престолом и, может, даже Правью и здравым смыслом. Потому что живой Елисей был героем и знаменем, но его можно было ещё низложить, с ним можно было договориться. А вот мертвые герои безгрешны, их убийцы проклинаемы. Понимал ли это Игорь? Есения не знала.
— Эй, рыжик-подберёзовик, тебя что, воевода из дому выпер? — ехидно поинтересовался Любомир Волкович, спрыгивая с волшебного оленя.
Полумавка метнула на него злобный взгляд, и выбившаяся из капюшона коса с распущенной зелёной лентой пошевелилась сама собой, будто змея. Ненашинская одежда наставника наталкивала на определенные мысли, но до мыслей тех ей не было сейчас никакого дела.
Любомир молча выслушал свою бывшую юнку, отвязал от седла большой мешок с чем-то живым внутри и швырнул на крыльцо.
— Шоб тебя, душегуб проклятый, мавки в лес ут-ик-ащили! — пьяным голосом возмутился мешок.
— Чудный совет, — ошкерился Громыка. — Есенька, пошли в лес, погуляем?
— Это кто? — от удивления Есения даже забыла тревожиться о Елисее.
— Это Шкет, — пояснил наставник туманно. Постучал носком о ступени крыльца, так, как это делал Елисей, и мешок испарился.
— Надеюсь, я его отправил в погреб, а не Игорю на колени, — фыркнул Любомир и предложил рыжей руку. — Айда, подосиновик. Да не боись ты, не тронет его Игорь. Хотел бы — не явился бы к Елисею Ивановичу в терем.
Кажется, наставник душегубку не убедил. Она с места не сдвинулась, и всё на крыльцо глядела.
— Идём, идём. Под Игорем и так престол колченог — то угличи воду мутят, то северяне. И если он убьет любимца дружины, престол, того и гляди, подломится.
С тяжёлым вздохом Есения Вольговна приняла руку своего бывшего наставника.
Далеко в лес всё-таки не углублялись, устроились так, чтобы терем видно было. Нашли поваленное деревенскими старое трухлявое дерево, ещё не пущенное на дрова, огонь развели. Сели рядышком: большой, плечистый Любомир и Есения — тонкая, худая, даром, что высокая, всё равно рядом с ним маленькая какая-то, молоденькая. Громыка вдруг очень явственно ощутил, насколько.
— Любомир Волкович, вы с ним у Огняны были, да? — спросила Есения вдруг.
Воевода брови вскинул удивленно-невинно — мол, с чего взяла. Душегубка в ответ поглядела укоризненно — совсем меня, мил наставник, за убогую держишь? Ведьмак хмыкнул, головой мотнул, на полумавку очень прямо глянул, очень весело — Есения смутилась, лицо отвела.
— Как она? — спросила, из-под тонких бровей на воеводу глядя.
Ну что он мог ей сказать!
— Уши проколола, — пожал плечами Любомир.
Он ожидал какого-то особенно язвительного ответа, но почему-то именно новость о дырках в ушах Решетовской обрадовала Есению безмерно.
— Решилась! — засмеялась она и вынула ладошки из рукавов кожуха.
Глядя, как полумавка борется с замочками своих серёжек, Любомир улыбался совершенно не волчьей улыбкой. Душегубка заискрилась вдруг вся, в отблесках костра посветлела лицом и невозможными зелеными глазами.
— Любомир Волкович, миленький! А вы когда её увидите? Увидите же? Передайте ей серёжки? Они ей нравились всегда, я точно знаю. А… Увидите ведь?..
Есения растерялась и, протягивая Любомиру серьги, выглядела настолько несчастной, что суровому воеводе немедленно захотелось сбегать к Огняне и доставить подарок. Даже если бы ему не нужно было сегодня в ночь привязывать буйное кострище к койке и дежурить, дабы её никто не прирезал.
— Увижу, — согласился Любомир с весёлой обречённостью и серёжки из холодной ладошки забрал.