Что-то такое он однажды уже видел — как юнка из наставника верёвки вьёт. И тревожила Любомира в этом раскладе отнюдь не Есения, нет. Ей, полумавке, сама Пряха велела очаровывать каждого встречного. А вот славный воевода Любомир Волкович… Громыка почесал короткую тонкую бородку, бросил на девчонку внимательный взгляд, сережки по ладони перекатил. Красивые лунницы с зернью и круглыми каплями гранатов — будто кровь застыла в металле. Хмыкнул в бороду, серьги в карман сунул. Головой покачал:
— Елисей…
— …ругаться будет, — вздохнула Есения, заканчивая его фразу. — Но я же не сама, я через вас, глядишь, может, и не станет.
Ну как есть верёвки. Любомир запустил пальцы в короткую шевелюру.
— А мне нравится, вам к лицу, — сказала Есения, глядя на стоящие едва ли не дыбом волосы наставника и нервно рассмеялась. Скользнула глазами за его спину, где в просвете между деревьями виднелся высокий белый терем Глинских.
Любомир за взглядом проследил, на косу рыжую поглядел, что Есения теребила, ленту распустившуюся почему-то одной рукой завязать пыталась. Полумавка, что с неё взять. Она и перед лицом смерти будет думать о том, как выглядит, и полагает, что остальные такие же. Решетовская — та только у ненашей сподобилась уши проколоть, хотя насмешек за отсутствие серег пережила немало, он хорошо помнил.
Громыка вообще с удовольствием следил за четверкой очень разных юнцов — Огняной, Владимирой, Есенией и Ратмиром. Елисеево пожарище с Ратмиром до драк не ладило, а Есения будто и была с девчонками, да держалась чуть отстранённо от всех. Вот только, если в стане что-то приключалось, хоть кто-то з четверых там непременно оказывался. Или зачинщиком, или жертвой, или спасателем. А когда собирались все четверо, обычно дело заканчивалось и вовсе исключительно. Любомир даже завидовал Елисею, когда в войну тот забрал всех этих рьяных в свою дружину. Ему достались мудрые да взрослые, скука, одно слово.
Когда в последнюю военную зиму Громыка с людьми встретил дружину Елисея Ивановича под Белым Урочищем, Огняна и чертов прекослов Ратмир уже были лучшими друзьями, Владимира, если он правильно посчитал, уже была тяжела, а вот Есения тогда как-то выпала из их круга. Молчала, держалась в стороне, будто не чувствовала более родства с ведьмаками, к которым относилась лишь наполовину. Обычная история полукровок. Мавки в войну если и не дрались вместе с ненашими, то уж помогать волшебным точно не спешили, а порой и откровенно вредили, наживаясь на вымученных боями ратниках и полуживы мирных. И это, казалось, давило на рыжую душегубку камнем неподъемной вины, будто она была в ответе за своё племя. Огняна всегда шла к ушедшей ото всех Есении, лишнюю горсть орехов в руки совала, волосы расчёсывала и в бессилии брошенный полумавкой меч от крови вытирала.
А через месяц они потеряли и Ратмира, и Огняну. Примчавшийся на подмогу Любомир, дравшийся с Решетовской спина к спине, и всё-таки не сумевший её защитить, ещё затемно вернул остатки дружины в деревню. Его второй воевода, Владимир Ярополкович, ходил между избами, отдавал короткие приказы их дружине да людям Елисея Ивановича и Огняны Елизаровны, а Громыка сидел на ступеньках одинокой холодной избы, где беспробудно спал напоенный сон-травой Елисей. Осиротевшие, не глядящие по сторонам Владимира и Есения то и дело ходили мимо него взад и вперёд, таскали снег, тряпки и вырытые из-под снега и мёрзлой земли корешки. Елисею стало хуже, он надсадно кашлял, не просыпаясь, и Владимира, потерявшая разорванный сапог, бегала по снегу в одном. Любомир остановил черноволосую, бросил ей более-менее подходящий по размеру, снятый с погибшего юнца. Есения после ярости и безумия боя, когда она носилась во тьме алым смертоносным пламенем, впала в усталое оцепенение, смотрела перед собой совершенно круглыми бездумными глазами. Володя одна могла растормошить сейчас полумавку и заставить что-то делать. Она же и Любомира спать отправила — нечего, наставник, вам здесь сидеть. Не поможете. Никому не поможете.
Есения положила тонкую ладошку, больше похожую на птичью лапку, на большую замёрзшую руку наставника, и вырванный из тяжёлых воспоминаний Любомир непонимающе посмотрел на острые пальчики, совсем белые против его загорелой обветренной кожи, когда вторая птичья лапка указала на терем. От крыльца к ним шёл человек.
— Он? — потребовала Есения, не доверяя своим глазам.
— Да он, кто ж ещё, — широко улыбнулся Любомир Волкович и ладонью бородку почесал. Стареет Громыка, эх, стареет. Рядом — девчонка пригожая, а у него из памяти война плещется. Может, от того, что он войну эту и с Есенией тоже разделил, пусть и не так полно, как Елисей. Что война та их всех вместе навек спаяла.