Любомир Волкович знал — не видел сам, но знал, что это рыжая полумавка меч на Глинского направила, когда тот, услыхав, будто Решетовскую в плену замучили, бросился со стоянки прочь, земли под собой не чуя. Говорили, страшен стал воевода в тот миг: ликом чёрен, глазами одними убить может. Злая кровь древлянская требовала мести, немедленной и страшной. Мало какому душегубу хватило бы мужества лицом к лицу с таким Елисеем стать — мог голову снести и своему. Напрыгнуть сзади, по двое, трое, оглушить к лешим — это запросто, не в первый раз бешеных душегубам усмирять. Но вынуть против такого меч — нужна не то отвага невиданная, не то глупость несусветная. Глупой Есения не была, а отважных Любомир любил.
— Всё плохо? — радостно уточнил Громыка, когда Елисей сел третьим на поваленное дерево. — Идём дружно к Горынычу и топимся в Смородине?
— Через десять дней, — со всей серьёзностью пообещал Елисей. — Если за это время не успеем сделать так, как задумали. Игорь дал добро.
— Тю! — Любомир ошкерился волчьей улыбкой и невзначай положил широкую руку на плечи сидящей между ними Есении. — Так мы всё сделаем!
— Если он прилететь успеет, — напомнил княжич о Мирославе и веретене, поворошил сапогом снег. Обмёрзший подол сарафана Есении не понравился ему, и Елисей пнул сапог душегубки — проверить, есть ли порты. Кивнул удовлетворенно, когда из-под подола показались теплые отвороты.
— Да что вы меня как мотанку! — возмутилась рыжая и встала, отпихнув ногу одного наставника и скинув руку другого. — Надоели.
Громыка заржал, плечом товарища толкнул, на полумавку поглядел одобрительно. Елисей его беспечности привычно не разделял, о своём размышляя. На костёр глядел, дышал ровно. Тяжкий разговор с Игорем вышел, но поверил ему великий князь. От того, может статься, что узнал великий князь — три месяца к нему Глинский из-за волшбы пробиться не мог. А ещё узнал, что волшбу ту наложить только кто-то близкий мог. Или от того, что Елисея сызмальства помнил, и в предательство его верить причин не находил. Десять лет назад, когда прежний князь Святослав преставился, Глинский даже слушать о престоле великокняжеском не стал. Игорю удачи пожелал и в лес к душегубам ушёл.
— Елисей Иванович, — Есения дёрнула подбородком и отвернулась от Любомира Волковича. За её спиной полыхал костёр, освещая худую фигуру, — а что будет через десять дней, если мы не успеем?
— Игорь казнит древлян.
— Всех? — радостно уточнил Любомир.
— Всех. Раскола страны он не допустит.
— А зачем ждать? Давай он их прямо сейчас! — предложил Громыка с жаром.
Душегубы посмотрели на товарища возмущенно, но Любомир Волкович бровью не повёл.
— Сами посудите, Елисею там терять уже некого, Есеньке родню, думается, не жалко, а…
Полумавка размахнулась и с искренним удовольствием врезала наставнику в челюсть. Елисей даже останавливать не стал, так его Громыка утомил своими шутками.
— Скорая ты на руку, подберёзовик! Никакого почтения к старшим! — пуще прежнего рассмеялся Любомир Волкович, потирая челюсть.
— Ладно бы древляне, пусть бы изничтожил, — вдруг сказал Елисей, и от неожиданности да от недоброго огонька в глазах Елисея Ивановича душегубы замерли. — Только древляне в дружинах есть, по всей земле нашей. Когда их родню вырезать, а их не тронуть — начнутся свары в войске, драки да убийства. Из войска на мирных выплеснутся. А казнить дружинников без вины — войска взбунтуются, против Игоря пойдут.
— Неужели князь этого не понимает?! — потрясённо выдохнула Есения.
Елисей Иванович поднял на свою бывшую юнку тяжёлый взгляд.
— Понимает, Есень. Всё он понимает.
Глава 19. Любомир
Любомир Волкович Громыка в коммуналку вселился вечером после Ясиного фестиваля. Выпал из шкафа в обнимку с двумя ящиками яблок, бочонком кваса, котомкой конфет и, к удовольствию Огняны, сумкой оружия, нашего да ненашинского. Пообещал к завтрему наладить шкаф в соседнем каземате, дабы девчонок ежевечерне не смущать. Восхищенно воззрился на Зорин любимый скелет, немедленно пристроил ему в грудную клетку пачку сигарет с зажигалкой, хотя сам отродясь не курил. Воробей, любивший дремать, зацепившись лапами аккурат меж теми же скелетовыми ребрами, возмущенно щелкнул клювом. Не моргнув глазом, Громыка заказал на всех пиццу и еще еду какую-то в коробочках, заявил, что девицам у плиты стоять — только красу портить, и пока он дежурит, безобразия этого здесь не будет. В пять минут свои яблоки понадкусывал, сапоги в обеих комнатах побросал, мячики во все щели пораспихивал, у окошка замер на добрую минуту, радостно чему-то улыбнулся и тут же внезапно по каким-то делам отбыл. Огня проводила воеводу влюбленным взглядом, Ясна, как обычно, промолчала, Зоря, по макушку занырнувшая в свои бумаги, Любомира толком и не заметила. Ну металось тут что-то большое, темное, голосистое. Пометалось и пропало, подумаешь, большое дело! Вот что через пару часов вернулось — это уже хуже, конечно. Работать мешает.