— Не нр-р-ра-а-а-авиц-ц-ц-а? — почесал голову попугай, перепархивая на стол. Ударил крепким клювом яблоко, на подругу покосился голубым глазом. Зоря потерла виски пальцами, развела руками и честно призналась:
— Утомляет. Мирослав золотой был ведьмак — молчит, а дело делает. А этот — и трещит, и гудит, и мечется.
Теперь за стеной смеялась Решетовская. Куда тише наставника, но все равно — непривычно, в коммуналке Огня смеялась редко да коротко. Воробей хотел, было, что-то хозяйке сказать, да передумал. Зоряна обняла подушку руками, подтянула удобнее одеяло и немедленно провалилась в сон.
Правда, долго спать не пришлось — за полночь Зоряну разбудил приглушенный голос Громыки. Открыв глаза и чувствуя яростное желание напоить воеводу каким-то особенно мерзким ядом, ведьма глотнула воздуха, но возмущение её так и погасло в горле.
Любомир в одних джинсах, босой и растрёпанный, в свете ночника ходил по их комнате, баюкая на руках Решетовскую. Правда, держал он её слишком уж крепко, а кисти и вовсе огромной ладонью своей перехватил так сильно, что пальцы у душегубки судорогой свело. С его руками длинными то не сложно было, Решетовская против него была что ребёнок малый. Огняна молчала, но глаза её были открыты, и на наставника глядели с ненавистью, а дыхание злое да шумное даже Зоре слышно было.
— Ещё раз укусишь — отжиматься будешь до утра, — вычитывал Громыка, прижимая Огняну ещё сильнее. — Ну что ты творишь, огнище бесстыжее, ты собственного наставника заломать надеешься? Я ж тебя драться учил, я тебя знаю лучше, чем ты сама, бесовка чёртова. Сколько тебе твердить — когда тебя хва…
Огняна в его руках дёрнулась резко, прочь рванулась, зубами в прежде уже пострадавшее от них нагое плечо вцепилась. Любомир зашипел, плечом двинул, по острым зубами угодил, душегубку тряхнул сильно. Огняна рыкнула, руки дёрнула, ногами брыкнула, по уху Громыке каким-то чудом заехала.
— Вот ты ж гадость лесная! — прохрипел он негромко, прижимая её так, что послышался хруст не то костей, не то швов на ночной рубашке ведьмы. — Да я тебя Кошме на неделю отдам в чернавки! Руки в кровь изотрёшь об её табак, глаза над луком выплачешь, да я тебя…
Огня в его руках вздрогнула, глаза открыла шире, оглянулась почти осознанно.
— Любомир Волкович, — пробормотала Огняна виновато-смиренно и рваться из его захвата перестала. Потом снова головой завертела:
— А… что…
И поняла. Воздух втянула шумно, глаза зажмурила. Два месяца сны смотрит, а каждый раз как первый.
Любомир выдохнул долго-устало, Зоре подмигнул. Мельком глянул на Полянскую — та лежала, закинув руки за голову, сна в прищуренных глазах не было ни на кроху. Воевода руки душегубки выпустил, дал себя за шею обнять и в плечо уткнуться. По волосам тёмным ладонью широкой провёл.
— Ты сущий кошмар, пожарище, — объявил он подрагивающей голове. — Сущий кошмар.
Громыка на ведьм в койках поглядел, юнку свою, с рук не спуская, в соседний каземат утащил. Полянская не шевельнулась, а Лешак душегуба проводила глазами совершенно круглыми — так Мир Ясну уволакивал после снов их замечательных. Только Соколович хоть одет был.
Огняна кинула на голый пол куртку Любомира, которую он ей молча сунул, устроила спину на едва теплую батарею, затылком в подоконник уткнулась, ночную рубашку вокруг ног обернула поудобнее. Дождалась, пока наставник свитер натянет и из каземата притащит съестное. Выбрала яблоко и отправила воеводу обратно — за сигаретами.
— Ну то есть ты понимаешь, да, что за твоё курение Елисей мне голову снимет? — уточнил Любомир, садясь на корточки напротив душегубки и щёлкая зажигалкой.
— Ты-то что? — слабо улыбнулась Огня, вдыхая горький гадкий дым, который ничем не помогал. — Это Мир научил.
— Так я обоим и снесу, — пообещал ласковый голос Елисея над их головами. — Любомир, сходи погуляй.
Решетовская уронила сигарету на куртку Громыки. Воевода горестно застонал, бросился спасать одежду. Голос Елисея тихо засмеялся. Звучал он мягко, даже напевно, будто где-то очень далеко и очень близко одновременно.
— Тонкая кисея? — выдохнула Огняна, пытаясь рукой прикоснуться к голосу. — Уже?!