— В полночь началась. Уже шесть минут первого, — ответил голос.
Дни Тонкой кисеи, или же Святки, были у волшебных одними из самых любимых празднеств в году. До войны ведьмаки и нечисть всякая в эти дни пекли пироги с ягодами, орехами и хрустящей корочкой. Жгли костры в рост человеческий — если правильно поставить ветки и сложить между них сухой мох, то искры летят до неба. Мчались на санках с горок, а на ледянках — с обрывов. Чтобы голову кружило и дух захватывало. Гадать ещё любили, вдруг что доброе сказано будет. Деревья ходили топорами пугать, если вдруг не родили в минувшем году, скотину лентами украшали, плугом снег ворошили — на добрый урожай. Духов предков поминали, с домашней нечистью за один стол садились, мирились, коли какие свары за год были.
А еще под кисеей можно было неволшебных навещать, потому что в эти дни границы между мирами истончались донельзя. Ведьмаки тем пользовались редко, все более нечисть наведывалась неволшебных пугать, в зеркалах на гаданиях ночных показываться, в окна под утро стучать жутко, в трубы да вентиляции подвывать. Ведьмак же под Тонкой кисеей мог куда меньше нечисти — мир неволшебный увидеть, голос подать, поговорить. Но мало у кого в неволшебном мире дорогие люди были. Разве только — узники да изгнанники, вроде Решетовской.
— Вы ж только распрощались! — ворчал Громыка, вытряхивая пепел и едва не снося с куртки сияющую глазами Огню. — Вот тебе мало её сегодня было, да?
— Всегда мало, — просто ответил голос.
Любомир Волкович изобразил какой-то непонятный звук, означающий что-то не то сочувствующее, не то одобрительное, забрал сигареты и вышел вон, пиная босыми ногами разбросанные по полу тапочки. Едва он переступил порог в девичий каземат, к нему метнулась ожившая Ясна. Схватила одной рукой за пояс, второй рот закрыла. Любомир сделал удивленно-насмешливое лицо, только открыл рот, как рыжая ему со всей силы на босую ногу наступила и возмущенно зашипела в ухо:
— Тиш-ш-ше! Слово только скажи!
Громыка глаза сузил, комнату цепко оглядывая. У своей койки ровно, совсем ровно, стояла Зоря и тянула руки к стене. Улыбалась как-то очень по-полянски, тихо и летуче. И говорила нежно, совсем без насмешки.
— А конь? Конь у тебя какой? А горница? Окно на море смотрит? Можжевельник в печке жжешь? Или сосну? А что наставники говорят?
Юношески-звонкий голос, чуть смущенный, чуть задиристый звучал откуда-то из угла. Похоже, паренек честно старался отвечать тихо, но все время сбивался на радостный крик. Интонации были очень Зорины — в хорошем настроении старшая тоже часто покрикивала. Весело, задорно и с издевочкой.
— Никаких лошадей, матушка, о чем вы спрашиваете! Сильные, красивые и главное, смелые юноши, как ваш сын, седлают исключительно волков. Правда, волков у нас маловато, так что до поры до времени придется пешком топать.
Душегуб оступился, задел стул, тот упал со скрежетом, зацепив койку. Полянская зарычала сквозь зубы и поволокла воеводу вон из комнаты. Воробей с карниза одобрительно тряхнул крыльями.
— Да я бы и сам повел тебя кофе пить, — возмутился Любомир, шагая на кухню. — Но думал обуться хотя бы!
— Оставлял бы, как все, свои сапоги за порогом — сейчас бы обулся, — полузлобно-полуустало ответила Яся. — А так и босой постоишь, невелико горе душегубское!
На кухне ведьма немедленно потянула дверь на черный ход. Громыка хмыкнул, подхватил из коридора чьи-то резиновые сланцы, забрал из шкафчика охапку бутылок с наливкой в правую руку, банок с вареньем — в левую и пошел следом. Снял за пояс Ясну с ее любимого подоконника, посадил на ящик под окном. На подоконнике расставил банки-бутылки, из кармана достал ложки и салфетки. Спросил, как ни в чем ни бывало:
— Который из деток в гости заглянул? Старший али младший?
Рыжая насмешливо подняла брови — с чего бы мне, мил друг, с тобой откровенничать? Громыка пожал плечами, улыбкой сверкнул, потянулся к варенью. Помолчали. Выпили. Душегуб залпом, переговорщица только пригубила. Тишина повисла — поночи даже Любомиру Волковичу говорить уже не хотелось.
На лестнице было тускло, холодно и густо накурено. Яся прятала ладони в рукава свитера, слегка качалась из стороны в сторону и чему-то своему улыбалась. Любомир грустил — наливка сладкая, варенье сладкое. За солью на кухню сходить что ли?
— Слушай, может, суши закажем? — вытащил он телефон из кармана. — Все равно до утра тут куковать, не меньше. Ты как, японскую стряпню любишь?