Огняна застонала от боли, склонилась под весом чужой ладони. Владелец голоса, дружинник с короткой чёрной бородой, оказался прямо перед ней и продолжил:
— Вы арестованы Высшим военным Трибуналом по подозрению в убийстве пятнадцати мирных поселян.
Люди вокруг неё синхронно ахнули и смешались. Гул в голове стал непереносимым. Огняна длинно выдохнула и потеряла сознание.
Потом было следствие. Военных преступников после войны оказалось так много, что Трибунал не справлялся, казематы в крепостях были переполнены, и многих просто сослали в рудники к подземному народу, кладовикам. Чтобы зря хлеб не ели и под ногами не путались. Для таких осужденных выбирали относительно нетяжёлые работы, чтобы потом, в случае оправдательного приговора, не расплачиваться с бывшими заключёнными за загубленное здоровье. Решетовской досталась сортировка золотых слитков — муторная, легкая с виду работа, которая едва не стоила ей горба — от постоянного напряжения спина и повреждённая шея болели, не переставая. Но поздно ночью, когда каторжники без сил валились на тюки с гнилой соломой, один из них поднимался. Очень старый, совершенно немощный характерник с приморских степей был крепче, чем о нём думали надзиратели.
Характерники, люди-звери, могущие принять облик божьей твари, всегда были особенно ценимы в любой дружине. И их же головы обыкновенно летели первыми, столь велик был страх людей перед такой особенной волшбой. При помощи особых заговорённых верёвок лишённый возможности перекинуться в сайгака, характерник Жихарь всё ещё знал больше, чем могла сотворить самая отменная волшба. Каждую ночь он ладовал спины и шеи своим товарищам. Мял, сгибал и поднимал людей, распрямляя хребты, ставя на место кости. Откуда только столько силы было в немощных иссохших руках! И отпускала боль, и можно было уснуть сразу, не выгибая бесконечно натруженные спины в поисках такой точки, где будет не невыносимой ломоты.
Жихарь умер, предсказав свою смерть и тихо преставившись во сне. После него не осталось ничего и никого — ни детей, ни скарба. Только сорок благодарных обречённых душ. Одна Огня Решетовская, не ставшая калекой.
А через месяц по смерти характерника Огняну, наконец, вызвали на Трибунал. Два дня разбирательств, веры, гнева, отчаяния, когда её не желали слышать, и единственной надежды — на справедливость Духа. Ночь в каземате, на тонком мешке с соломой. Третий раз зажжённый костерок в ладони у старого волхва в длинной епанче. Она сидела на скамье, и девятнадцать лет жизни давили ей на плечи.
— Душегубица Огняна Решетовская не доложила о присутствии на участке планируемого набега мирных: троих мужиков, десяти девиц и чад, двух баб… — монотонно продолжал писарчук.
Темные ресницы взлетели над темными глазами. Гордость и ненависть схлестнулись, и, будь они мечом, писарчуку снесло бы голову. Она докладывала, она всегда обо всём докладывала. Это ложь, это навет, никто не записал её слов!
Вот только сейчас уже нельзя кричать. Молчи, Огняна, костёр в руке волхва снова горит!
— Как только стало известно о поселянах, оставшихся в Стрижовке, наказ был отозван надзорным дружинником, о чем Огняне Решетовской было незамедлительно направлена весть.
Ледяные пальцы впились в изрезанную волшбой лавку. Не было вести, не было!
— Решетовская ослушалась наказа надзорного дружинника и приняла решение об истреблении.
Она впечатала ладонь в губы, чтобы не кричать. Не приказывали, ничего не приказывали! Почему её слова так никто и не услышал, не поверил? Где хотя бы один дружинник из тех, с кем она сражалась? Где Елисей, когда он так нужен? Не знает она такой деревни, не было такого наказа!
На Трибунал прибыли только не известные Огняне воевода и надзорный дружинник, показавшие на неё. Они утверждали, что Решетовская сбежала из дружины Елисея Ивановича и Игоря Мстиславовича по неясным причинам, и присоединилась к ним. Дружинники приняли прославленную душегубку, да поверили ей. А потом она уничтожила Стрижовку. И было это во второй год войны, в месяц сечень. А она была в плену в тот сечень, в плену. Но кто это докажет!
— Решетовская применила волшбу о выжженной земле, и поселяне умерли в страшных мучениях, — читал писарчук.
Не я, это не я, не учили меня такой волшбе! Не знаю я деревни Стрижовки, не жгла я! Я говорила, я кричала, я два дня кричала, что я этого не делала! Ни одной записи об этом, ни одной. Ни одного показания ни одного дружинника из дружины Елисея Ивановича и Игоря Мстиславовича.
Сейчас она должна молчать. Одно слово, одно неверно всколыхнутое чувствами пространство — и весы с костерком могут снова не определиться. Дух всё знает, Дух всё чувствует. Ни слова, Огняна, ни слова! Правь нельзя обмануть. Пламя всё знает, камни всё ведают. Белое, чёрное, белое, чёрное. Молчи, Огня, молчи и не нервничай. На весах мелькали и исчезали камушки. Маленький камень, большой камень, белый язычок пламени, чёрный язычок пламени. Сейчас, уже скоро.