Он был ни стар, ни молод, высок и крепок, одет как ненаш — кожаные штаны непривычного кроя, с цепями и клёпками, и очень свободная рубаха. Стан крепко, хорошо сложенный. Кожа загорелая, борода редкая и короткая, выгоревшая настолько, что сливается с кожей цветом. На щеке — шрамы, старые, затянувшиеся. Нос с горбинкой — перебит был, возможно, дважды. Очень живые глаза и совершенно неподвижные черты. Мужественное лицо, честное. Убивать он будет тоже честно. Потому что сквозила в ведьмаке жестокость звериная, пощады не ведающая. Было в Мирославе Игоревиче что-то от волка или, может, медведя. Тяжёлого, молчаливого, хмурого.
— А что, после девяти мыться тоже нельзя? — спросила Огняна невинным голосом и поправила полотенце.
На этот манёвр Мирослав и бровью не повёл. Положил руки на пояс, чуть наклонил голову. Решетовская невольно отметила: на правой руке — перстень, такой же, как у Елисея и судьи. На левой — тонкое витое кольцо, дающее магию в мире ненашей. Вожделенное кольцо, которое она так и не получила.
— Не одна мыться изволила, Решетовская? — спросил он спокойно, а голос всё равно громыхнул. Вот как он умудряется не кричать, а голос слышен аж в коридоре? Благо, приглушённый, слов не разобрать, а то была бы соседям потеха на ночь глядя.
Огняна растерялась всего на долю секунды, но Мир заметил.
— Где ты была? — повторил он ровно и грозно.
— Сказано — мылась, — Огняна показательно мотнула мокрой головой.
— Одёжа где? — спросил он безжалостно, кивая на полку.
— В коридоре, на вешалке.
— Нет там, я проверял.
Слова у Мирослава были пудовые и квадратные, как бывает у людей, которые говорят редко и мало.
— Там леший ногу сломит, — тихо фыркнула Яська, и Мир резко обернулся к ней через плечо. Долго смотрел на тихую растрёпанную Полянскую. Вопреки обыкновению, Ясна глаз не опускала.
— Что ж с тобой в ванной делал мужчина? Тот, который мне ответил, — надзиратель повернулся к Решетовской и снова обжёг её своими страшными глазами. Душегубка заалела, мучительно осознала свою наготу под срамным нарядом, но не сдалась.
— А не возбраняется, — ответила она нагло и прошла к своей кровати, почти задев надзирателя обнаженным плечом и едва не всхлипнув от сраму. Откинула одеяло, повернулась к Мирославу с непобедимым выражением лица. — Или что?
Мир посмотрел на всех трёх ведьм по очереди. Прищурил глаза, сделал шаг к Решетовской. Надо же, она думала, он так с места и не сдвинется. Мирослав Игоревич казался ей скалой, зачем-то обращённой в человека.
— А если я его спрошу? Милого твоего? — спросил он тихо, и громыхающий голос стал угрожающим.
Совершенно внезапно в повисшей тишине послышался смех Зоряны.
— А кто ж признается-то, Мирослав Игоревич! Никто из квартиры не выходил, стало быть — сосед это был. А тут все молодцы-то женаты!
Все трое ведьм бессовестно захохотали.
— Мирослав Игоревич, вы что-то ещё хотели? — спросила Решетовская, когда все умолкли, и хамски улыбнулась. — А то мне бы одеться…
Надзиратель покачал головой, ещё раз посмотрел на Ясну своими пугающими глазами и вышел прочь из комнаты, едва слышно притворив за собой вечно скрипящую дверь.
Ведьмы переглянулись. Ясна скользнула к дверям, выглянула, убедилась, что Мир ушёл. Кивнула товаркам, с тяжёлым вздохом стянула с себя платок.
— Убить тебя мало, — зарычала Зоряна и бросила на свою кровать щётку для волос, которую всё это время держала в руках. — Чуть всех нас не подвела, лихоблудка!
— Это точно, — покивала головой Огняна, думая о Елисее и тех бедах, которые он мог на себя навлечь, придя к ней. Мирослав Игоревич вовсе не выглядел хмельным, и это настораживало. Не то он был сам хорошим лекарем, не то знал хорошего лекаря, кто помог ему прийти в себя. А если бы он заявился раньше? Если бы их с Елисеем увидели? И как он тогда вошёл — через шкаф, что ли?
Лешак и Полянская отчитывали её за беспечность, за то, что ложь во благо нарушительницы могла и им стоить наказания, но Огняна лениво натягивала пижамные штаны и лениво же вставляла в паузах неискреннее и бесцветное: «Да-да-виновата-исправлюсь». Потом вдруг вспомнила о деньгах, и на середине монолога Зоряны бросилась в коридор за курткой. Вернулась, посмотрела на сердитые спины товарок по несчастью и быстро сунула под матрас кошель. Нечего им знать, что деньги не с ней через Колодец приехали.
Так-сяк устроив ненавистную одежду в шкафу, Решетовская упала на безбожно провисшую кровать, завернулась в тёплое пушистое одеяло и прикрыла глаза. Её первый день в этом мире стоил целого месяца, но она справилась. И в награду может теперь весь вечер лежать и думать о чём-то приятном. Или о ком-то.