В дымном, темном, вонючем каземате металась Зоряна, переворачивая тумбы, полки и коробки. Увидев влетевших душегубов, обернулась, швырнув на пол стул, заорала:
— Где перья? Перья где?!
Волшебный шкаф был разломан на тонкие досточки. На горе этих досточек и некогда висевших в шкафу вещей, лежала неподвижная Ясна. Очень неестественно лежала, и руки её, длинные, гибкие, с расползающимися цветами крови на белизне свитера были выгнуты тоже как-то неправильно. Лица не видно под упавшими рыжими волосами, но из-под кудрей на чью-то куртку тек густой, почти черный ручеёк крови.
Глава 20. Шкаф
— О как! — воскликнул Любомир Волкович, по душегубской привычке оценив разом всё: и разгромленный каземат, и мечущуюся Зорю, и неподвижную окровавленную Ясю на обломках шкафа.
В воздухе порхала черными клочьями пыль, остатки шкафа щетинились острыми краями и размочаленными ошметками досок. На полу, вперемешку со стульями, валялись одеяла и красные любомировские яблоки. На подоконнике крупно всем телом дрожал Воробей. За окнами висела густая молчаливая ночь.
Ведьмак с ловкостью перепрыгнул кусок шкафа и тут же, в завершение этого движения, склонился над Полянской.
— Эй, вишенка, — позвал воевода неожиданно ласково, быстро убирая с белого Ясиного лица волосы и поднося ладонь к залитым кровью губам.
Выглядела Ясна пугающе неподвижно — словно и не человеком была, куклой брошенной. И руки её лежали неестественно, и голова откинута некрасиво. Крови немного, да кровь тоже нехорошая — ярко-алая. Огняна таких застывших видела много, но даже мысли гиблой себе не позволила. Зубы сцепила и дубленку свою из-под обломков не мешкая потянула.
— Перо! — нервно требовала так и не остановившаяся Зоряна. — Да дайте же перо!
— Дышит, — объявил Громыка коротко, приподнял безжизненную рыжую голову и зажал пульсирующую жилу на шее у Полянской. Под волосами сразу было и не заметно, как сильно из неё хлещет кровь. — Но лучше не двигать.
Перо, из тех, что заботливо оставил ему перестраховщик Мирослав, было в кармане джинсов. Дабы достать его, нужно было отпустить шею Ясны, подняться — а, значит, дать крови течь ещё несколько мгновений. Полянская и в хорошие времена бледной была, теперь же белизна её кожи была совершенно не естественной, и он никак не решался отнять руки, даже на миг. Может статься, мига этого у Ясны Владимировны уже не было. Решетовская, споро рывшаяся в карманах своей одежи, вынула на свет перо Соколовича.
— Любомир, — отрывисто позвала она, и воевода не глядя протянул к ней свободную руку.
Огня, не удержав равновесие на переломанной двери шкафа, въехала коленом в торчащий из бывшей полки гвоздь. Со стоном втянула сквозь зубы воздух, но ни на самую малость не замешкалась, передавая перо Громыке.
Любомир взял совсем крохотное в его пальцах пёрышко, взмахнул над неподвижным телом раз и другой, и третий. Над самой страшной раной, что пальцами зажимал, раза четыре провёл, прежде чем ладонь ослабил. На живот девчонку перевернул, над шеей водил долго, шептал заговоры быстро.
Зоря, как перо увидала, враз перестала носиться по каземату, стала над ними, не дыша, с Ясиных ресниц глаз напряжённых не спуская. Огняна хотела, было, встать к старшей, да только тоже от Полянской взгляда оторвать не смогла. Так и сидела на разломанный дверке шкафа, держась за пробитое гвоздем колено, пока Любомир лекарствовал — по первому кругу, по второму и третьему. Голова, шея. Спина. Грудь. Сломанные руки. Глаз Яся по-прежнему не открывала. А потом вдруг порозовела.
— Ну вот так, ласточка, ты мне гораздо больше нравишься. А что молчишь — так вообще красота, — фыркнул насмешливо Громыка, когда рыжая перестала так сильно напоминать мертвую. Начавшая дышать Решетовская с трудом сдержалась, дабы не отвесить дорогому наставнику и соратнику подзатыльник.
Душегуб опустил исцеленную руку Ясны ей на грудь, сунул Огне перо и подхватил рыжую ведьму на руки. Она всё ещё была без сознания, и её голова бессильно откинулась вниз, как у неживой. Окровавленные волосы подметали пол. Зоряна не шевелилась — только глазами за Ясной следовала, а сама стояла, будто палку проглотила, и руки по швам вытянула. Огня, наоборот, помогала душегубу споро — не в первый же раз, право слово. Голову Ясину повернула удачнее, волосы мешающие убрала, сломанную дверку шкафа на пути Любомира ногой отпихнула. С того самого момента, как в каземате громыхнуло, Решетовская и Громыка думали и действовали одинаково: быстро, точно, по-военному слажено. В конце концов, именно этому их учили всю их жизнь.