Огняна замолчала горько, не находя понимания в прищуренных глазах Яси. Рыжая ведь и в самом деле не постигает того, что их с Соколовичем связывает. Не знает, что это такое — братство душегубское. Не может того доподлинно видеть тот, кто никогда душегубом не был, в бой без щита и шлема не бросался. Не понимает Ясна Владимировна, как это — доверить жизнь свою тому, кто у твоего плеча стоит, просто потому что он такой же, как ты, душегуб. Быть железно уверенным в твердости его руки и верности его сердца. Потому что иначе — смерть. Знаешь ты этого воина, нет — не важно. Он свой, значит — как себе. Ты его можешь на дух не переносить, но всегда — как себе. Миг сомнения — гибель. Недоверие — гибель. У них это доверие на сердце кровью товарищей писано.
И потому предательство у душегубов — самое страшное преступление. За него одно наказание бывает — смерть на месте. Никто не пощадит предателя, никогда, пусть он сотню лет тебе другом был. Дабы после, в каждом бою по-прежнему на чужую спину рассчитывать можно было.
Душегубы — воины особые. Среди верховых или витязей — там всякое случается. Изредка, а всё же случается. Среди душегубов — почти никогда. Они не предают, не бросают своих, не меняют дружбу на короткую ночь на сеновале. Там не делят товарищей на девиц и молодцев. Там всё прямо. Там всё честно. И Соколовичу, что в одно время и герой, и изгой, как никому эта честность нужна. А Ясна как никто душу свою от него таит. От Зори не прячет, а от него — как от врага. Тут не только душегуб, тут любой взвоет.
А Огня — да что Огня! Нет у них с Миром в этом оскопленном мире без волшбы иного братства. У Ясны Зоряна есть, и эти двое — вишенки, как метко называет их Любомир — душегубам в своей связке не рады. И потому само собой вышло, что у Мирослава появилась Огняна. Как сестра, как плечо. А не что там себе рыжая придумала!
Ясна, словно, подслушав, о чем Решетовская думает, неожиданно расхохоталась, захлебнулась, замолчала и снова схватилась за висок.
— Ну вот представь, — колко начала рыжая, — поставили твоего Елисея за нами надзирать. А я с ним по углам шушукаюсь, голова к голове сижу, да вино сухое пью и сыром с плесенью закусываю. Но я тебе клянусь, Огняна Елизаровна, все совершенно невинно. Это мы историю ставов обсуждаем, речь для его выступления перед князем сочиняем, да на сыроварню пишем, что молоко в печи передержали. Поймешь такое?
Решетовская на зло веселящуюся побитую рыжую посмотрела задумчиво, картину себе живо нарисовав.
— Тебя с ним — не пойму, — честно ответила она. — Ты не наша. Но, если тебя это успокоит, в одном терему с Елисеем живет до леших красивая полумавка.
— Просто живёт? — нехорошо усмехнулась Ясна.
— Она душегубка, — пояснила Огняна, пожав плечом, — да ещё и из нашей дружины.
— Блаженные, — заключила Ясна, сползла обратно на подушки и огляделась.
В каземате горела только настольная лампа, которую Громыка непонятно зачем пристроил на полу. И потому Огнянина тень на стене рисовалась очень ярко. Ломаная, словно береза после бури. Тонкая, как та бесова кольчуга, что под койкой, в ткань завернутая, лежит. И твердая такая же. И вдруг Ясе захотелось плакать, прямо скулы свело.
Эта красивая, смелая девочка верит, что ее не предадут, лишь потому что тот, кто рядом, так же, как она, волосы в косу заплетает? Потому, что в бумагах его написано: «душегуб»? Верит в ратное братство, что Ясне никогда не понять? Пусть так. В конце-концов, она, Полянская, не все в этой жизни знает. Может и есть люди, что не предадут, не подтолкнут, а поддержат и помогут. Не всех, разумеется, а только «своих». Она, Ясна, Миру не своя, и своей не была никогда. А, значит, по их непонятным законам, мог Мирослав ее бросить тогда, в допросной. И из каземата уйти, не выслушав, чтоб по девкам ненашенским отправиться. И родне копытной оставить на растерзание. Не своя потому что.
Да какая разница, чьих она, Ясна, будет? Ее-то предавали все. И хитромудрые посольские, и честный душегуб с косицей. Только Мирослава Яся любила. Что б он ни сделал, как бы ни решил, все равно любила. Дико, отчаянно, безоглядно. И больно всегда было, когда их с Огняной видела.
Решетовская плечом дёрнула, лёд подтаявший в мокрое полотенце собрала и ловко к лицу Полянской прижала, та и отмахнуться не успела. Рыжая повернулась к двери, свистнула попугаю.
— Воробей, что было-то? — тронула щеку под полотенцем, скривилась. — Ничего не помню…
— Зоря! — пернатый на карнизе повернул голову и неожиданно строгим голосом совершенно по-человечески повторил. — Зоря! Найди!
— Зоря сделала? — неожиданно захрипела Яся, хватаясь за горло. — Сама? И оно бахнуло?