— Повторяю для тех, кто вырос в лесу и учился с белками, — без выражения заговорила Зоряна, по всей видимости, не в первый раз, — это весьма опасная потрава. Рука у меня на полволосины дрогнет, глаз дернется, просчитаю не так, капля рядом упадет, пар вдохнете — все ляжете ровнехонько. На тебя да дружков твоих мне безразлично, душегуб бесноватый. Что совой об сосну, что сосной об сову. А девок не дам.
— Вот и славненько! — оскалился по-волчьи Любомир. — Вот и порядок. Девки домой, а я тебе помогаю.
— И чем ты мне поможешь? — с выражением всемирного презрения спросила Зоря.
— Ты, правда, полагаешь, что я хуже справлюсь, чем моя бывшая юнка? — удивился он и на Огняну поглядел. Они оба не были большими знатоками во всяческих зельях.
Душегубка в ответ лишь плечами пожала — с чего бы ему не сдюжить? Для неё Любомир Волкович, славный воевода и хитроумный наставник, всегда был величиной недосягаемой. Так всегда бывает, когда кто-то учит тебя с малолетства. Всё снизу вверх глядишь, буде уже и перерос. И тот факт, что Громыка давно её считает равной себе, всё ещё поражал Огняну неимоверно.
Зоряна внимательно посмотрела на Огню, кивнула очень серьезно и еще серьезнее ответила:
— О чем речь, воевода прославленный, у тебя легко получится! Вот примерно, как ежели поставить меня в поле, а вокруг бой гремит. Решетовская мне и арбалет даст, и меч, она девчонка добрая. А я, ж, понятное дело, не подведу, пойму с полуслова, прикрою с полувздоха, всю дружину вашу моими дивными ратными талантами не загублю. Полезна я вам буду — зашибись.
— А чем ты думала, когда Елисею Ивановичу согласие давала? — прошипел Любомир, скальпель отбросив и ремень отпустив так, что Огня едва не потеряла равновесие. — Девок пришибить боишься — не будет здесь девок, в пяти верстах не будет. Я буду, тебе меня не жаль. Захочешь — в этом всём доме культуры ни души не будет. Не нужна тебе помощь — сама сиди и работай! Или все девки учёные сдаются после того, как намешают чего-то на глаз в кофейнике во втором часу ночи?
Старшая ведьма очень скромно опустила глаза и еще скромнее сложила руки. Заговорила кротко, ресницами захлопала как девица на выданье.
— Каюсь, Любомир Волкович, каюсь. Ошиблась тогда с Елисеем Ивановичем. Зря согласилась. Княжичу вашему грамоту хоть сейчас нарисую с извинениями моими скорбными. Слезами омою, волосами оботру. Коль мало будет — челом все пороги в каземате отобью. Подумалось тогда, что права я, да вот сейчас вижу — ошиблась.
Лешак подтянула на стол ноги, достала из кармана рубашки ручку, начала рисовать на джинсовом колене лохматую веточку. Любомир скрипнул зубами, взял ремень и еще быстрее принялся тереть острый тонкий скальпель, дабы ничего Зоряне не сказать и пуще того — не сделать. Огняна волосы со лба за ухо заправила, перевела глаза на Ясну. Та уже в другом углу стояла, к подруге чуть ближе. И неотрывно на губы Зорины смотрела. Решетовская тоже взгляд кинула — губы у старшей дрожали.
— Гордыня обуяла страшная, вот и решила, что получится, ведь я ж умница—разумница, — так же смирно-кротко продолжала Зоря, глядя сквозь стену и пальцами в воздухе воображаемые зелья свои перемешивая. — Осерчает княжич, ясное дело. Но уповать стану, что все же поймет. Он ведь и сам давеча за Огнюшку жизнью и своей рисковал, и ее, да и нашими заодно, потому как переоценил свои возможности.
Громыка молчал и усердно тёр скальпель. Лешак улыбнулась невыносимо сладко, пригладила волосы и медово-ласково протянула:
— А как и когда девки ученые сдаются, мил душегуб, в два часа ночи или поутру, я знать не знаю и ведать не ведаю. Это ты знать должен!
— Дура! — плюнул Любомир, от злости разрезав скальпелем ремень. — Как есть дура! На войну братоубийственную согласна, лишь бы ручки свои хорошенькие не замарать! Подругу свою сердечную до смерти в каземате при себе держать будешь, а молодец её как пёс цепной на матрасике рядом — и всё, лишь бы мозгами своими золотыми не пораскинуть! Да помолчи ты уже, слышать тебя не желаю!
Огняна возмущенно вскинула руку в жесте, в уставе душегубском не писанном, но обозначавшим крепкое ругательство. Яся меж тем перетекла в третий угол, намеренно закрыла спиной горящие спиртовки, ни звука не проронила, прищурилась разве что выжидательно, подобралась.