Любомир вздохнул, раздраженно сделал Решетовской в ответ знак рукой вправо-влево — не вмешивайся. Решетовская кивнула, но видно было, что невмоготу ей приложить любимого наставника чем-то тяжелым по головушке. Ведьмак ещё раз посмотрел на Зоряну. Та пальцы за спиной сцепила, губы прикусила, бровь подняла. И по ее лицу Любомир понял — не выиграет он без козырей.
Козырей у воеводы было два — сыновья и Полянская. Что быстрее будет, надёжнее? Сыновьями, коль верить вчерашним Зориным словам, ей уже не раз и не два угрожали, а если угрожали, значит, кошмар этот ученый к тому подготовлен. А вот про рыжую да историю её она знать не знает, если думает, что душегуб рассыпается в пустых обещаниях вызволить Полянскую. А коль не знает, может, и есть возможность взять Зоряну Ростиславовну за горло.
Он, конечно, Соколовичу слово дал молчать, но Громыка главное в любой задаче видел хорошо. И сейчас, когда на весах свобода да жизнь птичкиной драгоценной Ясеньки легла на одну сторону, а тайна про плен его да выкуп — на другую, то первая чаша перевешивала. Разберется Любомир потом с Мирославом, сейчас дела поважнее есть. Например, чтоб рыжая ему глаза не выцарапала и чтобы Лешак наконец-то перестала из себя летавицу изображать. Хотя, чего уж там, с настоящими летавицами куда проще было!
На Полянскую, что пошла гасить спиртовки, душегуб не глянул. Вперился в Зорины глаза, ставшие черно-синими, как море у берега в непогоду. И заговорил размеренно, даже немного устало:
— Послушай, солнышко наше учёное. Что Елисей Иванович Огняну спасает — то и вправду его дело. Из-за него она здесь, ему и тащить. Я волен помогать, ты вольна на неё наплевать. Что для того ему нужно войну остановить — то тоже не твоя беда, понимаю. Тебе здесь долго куковать, за это время уляжется всё в мире волшебном, пусть там хоть поубиваем мы друг друга и чудным образом деточек твоих не заденем. Но только от тебя сейчас зависит, выйдет ли твоя Ясенька из каземата вашего расчудесного. Потому как приговор неправый не только у осужденной Решетовской, а ещё и у осужденной Полянской. Справится Елисей — обеих вытащить сумеем. Поможешь — она свободной станет. Мало того, уважаемой. Когда про ее подвиги в войну хоть одному дружиннику шепнуть, очередь выстроится Ясне Владимировне косы целовать и за родных, из плена вызволенных, благодарить.
Зоряна с Огней уставились на Громыку недоуменно. Полянская швырнула на пол стакан, которым гасила огни спиртовок. Зарычала так, что синяки у нее на лице побагровели:
— Не лезь, куда не просят, Любомир Волкович, а то сама тебя отравлю и возьму недорого! Откуда ты вообще на нашу голову взялся, жили себе спокойно! Зоря, не слушай его! — рванулась она к подруге.
Душегуб легко поймал Ясю за пояс, оттолкнул в сторону, пожал плечами и глянул, словно та была неразумным младенцем.
— Думаешь, тайна страшная, что ты за птичку свою тут отдыхаешь? — ухмыльнулся он зло и на старшую ведьму глаза скосил. — Что ты его, до полусмерти запытанного, из-под петли вынула ценой судьбинушки своей несчастливой? — Любомир ладонью подбородок потёр. — Елисей победит — дело твое пересмотрим, наставника твоего, гада подлого, повесим к лешим, не отвертится.
В ту же минуту в душегуба полетел стул. Кидала Полянская неумело, да еще и руки дрожали, потому почти не попала в него и почти попала в сидящую рядом с наставником Огняну. Воевода вмиг вскочил, мебель поймал и на пол поставил. Огня поднялась следом, Зоря со стола спрыгнула. Рыжая тряслась как в падучей, вытирала злые слезы и шипела в ответ не хуже аспида:
— И Мир знает? Знает, да? Разболтал ему, божедурье неугомонное? Ну что тебе неймется, что ты лезешь, куда не просят?
Любомир Волкович улыбнулся нехорошо, безжалостно, на изменившуюся в лице Зоряну поглядел внимательно, к рыжей ведьме обернулся.
— Лезу я, Ясна Владимировна, исключительно туда, куда меня просят. Молодец твой велел разузнать, как тебя, красотку, вызволить. Ему, ж понятное дело, исключительно в радость, что его ненаглядная под тюремной койкой ночует и за соседскими котами убирает. Это для тебя, ласточка моя, Мирослав Игоревич сейчас ковриком под ноги нужным людям стелется в Тридевятом. За веретенце то бесово. Не для Елисея — за тебя, милая. А вот подруга любимая — гляди, кочевряжится. Ручки свои беленькие бережет, страхи-ужасы свои лелеет. Что ж ты так? — Любомир вдруг повернулся к Зоре с последним вопросом.
Старшая ведьма зажала себе рот ладонями и сползла на пол, не отрывая глаза от Яси.