В лаборатории прямо на полу, опираясь спиной на диван, сидела Лешак. Выглядела на диво: волосы светлые приглажены красиво, лицо спокойное, глаза чистые. Только на девчонок не глядит, будто нет их. За одним Громыкой глазами следит.
Зоря приняла у Яси из рук бутылку вина, которую рыжая в миг откупорила невесть откуда взявшимся штопором. Глотнула из горла. Потом ещё. И вежливо, уважительно, будто на приеме у князя, сказала:
— До конца я эту потраву ни разу сварить не сумела. Мечтала, рыдала, во сне видела, на себе пробовала, чужих не жалела! И все равно не сумела! Даже в лаборатории той безупречной, даже с помощниками вышколенными, даже с мужней помощью! Не смогла, ума не хватило! С волшбой не хватило, а без волшбы — и подавно не смогу. Нет ее, той потравы, наверное. Нет и быть не может. Я ж сказала Елисею Ивановичу — не могу ничего обещать. Не-мо-гу.
Громыка вздохнул, мотнул головой. Выудил из кучи лабораторной посуды фарфоровые не то ступки, не то стаканы, не то ковши — четыре штуки и все разные. Придирчиво понюхал каждый, на свет проверил. Отнял у Зоряны бутылку, налил вина в ступку, отдал. Вернулся к столу, откупорил подсунутую Ясной бутылку белого, налил рыжей, потом — себе и Огне. Сел рядом с Решетовской у стены напротив двери, достал из своего кармана сигареты, из Огняниного — зажигалку. Затянулся, хотя вовек не курил. Перевёл взгляд с Лешак на молчаливо вскинутую бровь Решетовской и обратно. Вздохнул. Подумал, что день всё равно не задался, но у него есть почти весь Елисеев запас живой воды. Потому Лешак нужно напоить как можно скорее и как можно сильнее — авось, отойдет. Ей алкоголь помогает. Он помнит, он бумаги её знает до последней яти.
Глава 22. Лешак
Самым счастливым днем для Зори стал тот, когда ведьма поняла — будет война. Непременно будет. Жестокая. Кровавая. Долгая. Ледяная. И скоро, очень скоро! Год или два до нее осталось! Вот радость-то какая! Вот же повезло!
Прижимая к груди бумаги, в коих Вервь вопрошала, что лично она — Зоряна Ростиславовна Лешак — предложить может для обороны стороны родной в войне грядущей, ведьма едва не рыдала от счастья. Так хорошо ей никогда еще не было. Ни тогда, когда Олег замуж позвал, ни когда статья ее в ученой бересте сияла, ни когда сыновья родились. То все важно было, конечно, светло да радостно. Но теперь… Теперь у Зори совсем новая жизнь начиналась!
Новая жизнь и вправду началась. Через два дня после того, как ученая ведьма отправила все свои многочисленные предложения с неприметным ежиком в непонятную и тайную долину, к Лешакам нагрянули душегубы. В мгновение ока запаковали все, что было в доме: от занавесей на окнах до мусора. Дунули в лицо ее сыновьям неведомой пылью — те немедля и уснули. К неподвижной, хранившей молчание ведьме, подошел высокий кольчужный молодец. С мечом на поясе, косой душегубской и проседью на висках. Отсалютовал рукой, золотым перстнем с неизвестным знаком украшенной, протянул бумагу с печатями.
— Зоряна Ростиславовна, все ваши предложения Вервью рассмотрены и одобрены. Страдный терем выстроен, золото выделено, помощники выбраны. Вы главой назначены. С мужем встретитесь уже в терему, вас с сыновьями до места проводим. Желаете добираться на волке или на олене? Рекомендую волка. Он быстрее.
Зоренька Ольховская, которая с детства мешала настои свои по углам темным, ибо «не положено такое девице», которую учёные мужи за смелую мысль ославили, а отец с братьями из дома погнали, которая любимым делом заниматься смогла только лишь потому что замуж вышла за волхва столичного да ученого, сверкнула синими глазами, выровняла спину, по которой коса белая едва не до пола стекала, и уронила величественно:
— Желаю оленя. Он краше.
Душегуб кивнул и свистнул. Перед Зорей из воздуха соткался олень — тонкий, бледно-голубой в серебряных подпалинах, с золочеными рогами и медными копытами. Ведьмак ладони замком сложил, ведьме под сапожок подставил и в вышитое седло её закинул. Усмехнулся, ударил рогатого по спине. Последнее, что она услышала, было:
— Удачи, Зоряна Ростиславовна!
По распоряжению Верви волхвы высоко в южных горах, по-над морем, наволшебничали страдный терем. Стены в нём были где — каменные, да тонкие, где — хрустальные да крепкие, а где и вовсе — деревянные с резьбой, и можжевельником пахнут. Потолки высокие, странно-прозрачные, да не стеклянные, любой свет пропускали, который пожелаешь — хоть солнечный, хоть звездный, хоть лунный. По всем горницам заговором особым воздух можно было загадать, какой пожелаешь. Или сухо, как в пустыне, будет, или влажно, как на болоте или легко, как в сосновом бору после дождя. И вода очищалась особым способом, и бани песочные были, и сундуки исключительные, лучшего дерева — чтобы и от огня, и воды защищать. Зоря, как все это увидела, дар речи потеряла, все поверить не могла в такое счастье. Руками всё оглаживала, щекой прижималась, тончайшие колбы с пробирками едва не целовала. А вот Олег Бориславович, глянул, головой качнул — не дело это, други любезные, больно уж много всего намешали в одном месте. Чуть ли не все на волшбе неизвестной держится — опасно, рискованно. Нужно то ли волхва сюда, из тех, кто страдный терем заговаривал, то ли такой волбше обучить нашего ведьмака ученого. Спокойнее будет.