— Хл-у-у-у-х-пос-с-сти, снов-фа хлух-х-хпости говор-р-р-и-и-и-ли? — ворчливо пробуркотело слева от неё. Зоря, не останавливаясь, протянула руку, и с дерева спланировал огромный серый попугай. Скосил голубой глаз, потянул клювом светлые Зорины волосы:
— Кос-с-су з-жаплет-ти, кош-ж-ж-шма-а-ар Леш-ш-ч-а-шаковский! Нед-т-т-о-о-о-остойно выгля-адишь-диж-ж-жь!
— А веду себя и того хуже, — хмыкнула Зоря, пытаясь вспомнить, где ленты бросила. — Не помнишь, есть у нас дурман-цветок?
Попугай скривился совсем по-человечьи:
— Р-р-р-а-адожть моя, напей-й-й-ся луч-ч-ж-ж-ше! — срежетнул клювом, царапнул ведьму по руке.
Воробей был подарком Олега Бориславовича. То ли пять лет они уже тогда были женаты, то ли шесть, Зоря точно не помнила. И что за странная птичка ей досталась, толком не понимала. Когда пнем притворяется, трухлявым и дурным, когда рецепт пряного вина оттарабанит наизусть, и всегда скажет, какой сарафан или платье надеть. О травах и ягодах знает все, как книга из библиотеки княжей. Иной раз днями молчит, а то — ворчит без остановки. В терем этот тайный попугая забрать труда не составило, Зимин просто отмахнулся: делайте, как хотите, а если птица начнет языком трепать — откручу ей голову, делов-то. Воробей с тех пор душегубов недолюбливал, прямо как Зоря.
Попугай с плеча сорвался, на дерево перепорхнул, в ветках спрятался. Ему не нравилось в страдном тереме, разве что зимой там в теплице грелся. Зоря привычно нашла лаз в ветвях, причудливо переплетенных в защитной ограде круг поляны, скользнула сквозь защитную волшбу, прошла мимо зевающих душегубов, которые входы и выходы стерегли. Улыбнулась, глядя, как над поляной кружат обученные на охрану соколы и пошла в свою светлицу.
По пути мимо горницы, где сослуживцы обычно обедали, да им с Олегом Бориславовичем косточки перемывали приостановилась. Прислушалась — усмехнулась: сколько времени прошло, а ничего нового не придумали. И злобная она, и коварная, и придирается ко всем по пустякам, а супруг ее зато — святой человек, милый, добрый, ласковый. Как удалось его окрутить, под каким зельем волхв Лешак на ней женился, да еще и к работе подпустил — тайна страшная.
Зоря все это слышала с той минуты, когда к ней Олег Бориславович посватался. Она в его лекарской избе ноги обожженные лечила — потраву свою в очередной раз сварила неудачно. Постоянно у нее что-то не складывалось — то ноги опечет, то руки подпалит, то волосы подожжет. А после свадьбы чуть терем Лешака из-за нее не сгорел. Олег тогда едва с огнем совладал. Глянул на молодую жену, по уши в саже, в бороду усмехнулся. Велел ей заговор выучить и придумать, чем такое пламя высокое сбить можно. И в доме больше не варить отраву эту ее любимую, на то страдницы есть.
Зоря зашла в страдницу, горделиво улыбнулась, глядя на пламя, что полыхало под всеми пробирками. И нечего Ставру Немировичу кривиться, он и его молодцы тут живут как у Сварога за пазухой. Подумаешь, стрел подождать придется!
— Пурпур, Зорюш, — услышала ведьма и повернулась на голос мужа. Легко повернулась, легко улыбнулась, неслышно подошла и рядом стала. Потянулась его по волосам погладить, да вовремя руку отдернула — Олег не любит.
— Пятая проба? Седьмая? — деловито спросила Зоря, мгновенно забывая про невыносимого душегуба. Глянула на мужа, улыбнулась. Олег Бориславович был мужчина видный — высокий, сероглазый, светловолосый. Тяжеловат, сутуловат, но годы ведь уже. Да и где тебе стройности набраться, если весь день сиднем сидишь, глаза над каплями да формулами ломаешь? Но все равно хорош. И голос шелковый. И разум, разум главное! Ни с кем Зоре так легко работать не было, как с мужем.
И все же странно. Она была уверена, что Олегов отвар после пятой пробы медью покроется. Почему пурпур-то?
— Чем нагревал? Пламенем Горыныча? Огнем из печи Остромировны? Лучиной?
— Слишком горячо, ужасно горько, чересчур неточно, — не отрываясь от разнокрасных сполохов за стеклом, ответил Олег. — Я твои камыши маслом залил и солнцем через стекло двояковыгнутое подпаливал.
— Снова без хлеба останемся? Я из них хотела муки намолоть, плохо последнее время с зерном-то, — Зоря щелкнула ногтем по склянке, пурпур в ней тут же вспенился, окрасился ржавчиной. — Перекипятил или хинина перелил? Я на хинин ставлю.
— А я на зерно маковое, — потер переносицу главный волхв великокняжеской столицы. Протянул не глядя руку из-за спины, Зоря ухватила и сама же и разбила. Спросила весело:
— На что в этот раз спорить станем?
— На интерес?
— Олег, ну кто на интерес спорит! На желание!
— Ни за что. Прошлый раз ты желала чтобы я с Огнеславом Годиновичем про его жену разговоры заводил. Нет, ладо моё, ты у нас здесь главная, тебе и вопросы насущные решать.