Зоряна вздохнула. Спорт она тот выиграла, а разговаривать Олег с сослуживцем наотрез отказался, ей велел. Хотя этот Огнеслав у него в прямом подчинении, Лешака уважает и послушал бы его. Всего и дело было — велеть, чтобы молодая жена этого Годиновича перестала в страдницу детей своих таскать. А то чуть не воет каждый раз: как мало ты дома бываешь, как редко мы тебя видим, смотри, батюшка, какой у сыночка зубик, гляди, какие у доченьки волосики! Угораздило же этого Огнеслава бес знает на ком жениться, девица его простых вещей не понимает. Зоря ему тогда так и объяснила — женится на своих нужно, тогда и толк появится. И сказала унять капризницу его, работать мешает. И детей велела сюда не таскать, не дело это. Вот они с Олегом мальчиков своих вовсе на учебу отправили. Да, скучают, да, за два года всего-то раз удалось повидаться. Но так куда больше пользы всем будет. И для детей, а главное — для работы! Да какая разница, малые дети или взрослые! Ученье в любом возрасте хорошо! И как ваша жена вообще мимо душегубов проходит, что они клянутся потом, будто ничего не видели? Волшбе какой особой научили? Так запрещено это, лучше меня знаете!
В общем, Огнеслав Миронович Зорю и раньше недолюбливал, а после того разговора вовсе девятой дорогой обходил.
— Зоря! Волбшу охранную проверила? — чуть повысил голос Олег Бориславович, чтобы до любимой жены докричаться.
— Угу, — кивнула та, что-то высчитывая на бумаге и одновременно обгрызая уже третье гусиное перо.
— Везде? Печи, двери, стены?
— Угу.
— Зверей проведала? Траву, цветы полила? Землю подкормила?
— Угу, — Зоря выплюнула перья и вспомнила, что ела-то она, кажется, вчера еще. Может, потому так сложно сосредоточиться? Что муж говорил, Зоряна Ростиславовна уже не слушала, у нее свои пробирки и бутыльки на уме были. С утра решить не могла, взять вех или болеголов для той капли, что под лунным светом стояла.
— Наперстянку попробуй, — сказал Олег за спиной уже обычным голосом.
Зоря даже не удивилась, откуда он знает, о чем она думает. Он всегда знал то, если речь о науке велась. И плохого не советовал. Значит, наперстянка.
Муж у нее за спиной напевать принялся. Задумался, стало быть, а коль так — молчать надобно. Ведьма потянулась к засушенным розовым колокольчикам. Когда совсем маленькой была, такие себе на пальцы надевала, как колпаки выходили.
Сколько Зоря себя помнила, столько она о ядах и думала. Видать, норов ядовитый боги дали. А может — это она сама. От вредности. С детства ведь вся жизнь была расписана: девица, старшая — так за братьями присматривай, гостей привечай, на пирах пляши, замуж выходи. Приданое тебе — тридцать три сундука, терем хрустальный, алконосты в саду кипарисовом, золото, серебро, самоцветы. Какие книжки? Что за наука? Зачем мудрецы и волхвы заморские? Девица ты, Зоряна, девица. Не берут девиц в науку. Везде берут, а туда — зась.
Матушка померла рано, а батюшка руками разводил — что за глупости, дочь любимая? Семья богата немеряно, дело судостроительное Ростислав Ольховский унаследовал, выгоду приумножил и сыновьям передаст. А дочка наказание какое-то, то молочай с чистотелом мешает, то поджигает что-то, то замораживает. Косы всегда растрепаны, пальцы вечно в пятнах, смотрит на тебя, будто не видит и пришептывает. Хорошо хоть сыновья младшие, молодцы надежные да разумные.
За спиной пение стихло, снова голос чуть покрикивать начал.
— Зоря! Волбшу охранную проверила?
— Угу.
— Везде? Печи, двери, стены?
— Угу.
— Зверей проведала? Цветы, трава?
— Угу.
Будто бы Олег про это уже спрашивал? Он забыл или она забыла? Да что это с ней — Олег ведь всегда переспрашивает про охрану эту чертову. Волшба не столько сложная, сколько нудная. Каждое утро, в обед, да еще и вечером ходи и бормочи. И все заговаривать нужно — стены, двери, потолок, пол, сундуки, спиртовки, даже палочки, которыми отвары перемешивать! А как нужно выйти, зайти, открыть, взять — бормочи по новой. Времени занимает пропасть. И почему-то всё это тоже Зоря накладывает, Олег попросил. Пусть бы кто другой пошептал, а то Зоряна озверела уже, право слово! Она не спала последние три ночи, на бодрящей настойке мужниной перебивалась. Олег, правда, велел не пить больше двух дней, но подумаешь! Что случиться может? С ней, которая на себе все яды уже перепробовала?
Никакой живности Зоря никогда свою потраву не давала. Во-первых, мерзко это, ведь не знает мышь полевая, чем ей зерно присыпали. Во-вторых, бессмысленно. Если Зоря сама свой яд примет, она сама и поймет, как действует, чего нужно добавить, что убавить, как уравновесить. А мышь ей что скажет? Или, кот, к примеру? Неволшебные говорить не умеют, волшебные перепугаются, когда узнают, что отравы откушали. Нет уж, самой надежнее. И интереснее. Это как на коне без седла через ограду сигать. Или на рассвете, когда дымно еще над морем, с высоченной горы в воду прыгать. Ничего страшного в том нет, когда умеючи. Потому как рядом с любой потравой у Зори всегда противоядие варилось.