— Зоря!
— Да проверила я охранную, проверила! — не выдержала ведьма, отмахиваясь от мужа. — Сколько можно эти вопросы задавать, в самом деле? Что вы от меня вечно хотите чего-то: то стрелы не такие, то двери не эдакие, то стою не так, то свищу не в такт! Пять минут дай, чтоб я отвар свой доварила, наконец! И будут тебе стрелы! То есть, двери!
Лешак расхохотался и встал, тесьмой собирая светлые волосы в низкий хвост.
— Я хотел тебе сказать, что наперстянку бы сюда не сушеную, а свежую. Ты ведь сушеную уже пробовала, не помнишь разве?
Зоря попыталась вспомнить, не смогла. Снова пальцы терзать начала. Олег усмехнулся, подошел, накрыл горячими руками ее вечно ледяные ладони.
— Кольца тебе куплю, Зорюша. Чтоб, когда нервничала или злилась, не руки дергала, а перстни с каждого пальца снимала, кругом раскладывала и обратно натягивала. Так и думается лучше, и успокаиваешься быстрее. Ты какие хочешь?
— Серебряные, — улыбнулась ведьма, — широкие, узкие, витые, узорные, с камешками и с чеканкой. Только чтобы все серебряные были.
— Значит, будут серебряные, — кивнул Лешак, задумчиво на пробирки глядя. — Соображу, как сюда доставить, чтобы ты выбрала. Почему она пузырями пошла, как думаешь?
— Зоряна Ростиславовна! — влетела к ним новая лабораторная чернавка. — Где слезы седой белки? Где дуропьян? Куда перепрятали, Изяслав Володарович недоволен.
— А когда это Изяслав Володарович бывал доволен? — зевнула Зоря, отправляя зелье свое в дивный огненный шкаф и прикрывая дверцу. — Никуда я ничего не прятала. Третий сундук справа, железом окованный. Второй слева, но в другой горнице. Идем, покажу.
Через час ведьма привычно держала руками раскалывающуюся голову. Да если б она только знала, что главной в страдном терему быть — это значит склоки решать, а не зельями заниматься! Только Олег за нее и радовался, остальные — все, с кем работает, все! — ядом с утра до вечера плюются, оговаривают перед Зиминым, весточки ему неподписанные шлют: о том, как Зоряна плохо работает да себе чужие заслуги присваивает. Она знает — душегуб ей письма те показывал.
Да и бес с тем, что пишут, ученые мужи — те еще лучики солнечные. Лишь бы работали хорошо!
Как обычно Лешак, на недовольных рявкнула, напомнила, что она как-никак главная, всех по страдницам разогнала, пущай работают! Краем глаза увидала, как то божедурье с детьми снова в терем пролезла, но рукой махнула, сил уже не было. Пусть Огнеслав Миронович сам со своей женой разбирается. Главное, чтоб стрелы вовремя доволшебничал. А она, Зоря, за наперстянкой пойдет. Свежей. Розовой. Кажется, видела ее на полянке недалече.
По-хорошему, конечно, нужно было чернавку за цветами отправить. Но это ж снова объяснять, рассказывать, показывать. Олег Бориславович все время пенял: учить, учить помощников надобно, как я тебя учил. А Зоря всегда чуть, да обижалась. Ну вот еще! Он-то ее учил, умницу-разумницу. Ему в разы проще было. А ей кого отдает в обучение? Глупые, ленивые, нерадивые, ученых книг не читают, то и дело волхвам ресничками машут, губки надувают, замуж выйти мечтают. Нет, она Зоря, ни разу такой не была. Как сравнивать-то можно?
Зоряна отошла от страдного терема уже прилично, высматривала лаз в ветвях круг поляны, как за спиной у нее грохнуло, будто валун громадный на землю с приличной высоты упал. Уши заложило, к земле пригнуло. и земля под босыми ступнями задрожала мерзко. А когда ведьма обернулась, то увидела, что терем весь пылает ярко-белым пламенем. Она знала этот огонь. Им руки обпекала, им ноги обжигала. Не раз и не два. Только сейчас он какой-то другой был. Тот, прежний, вспыхивал то ярче, то тише, горел, шипел, пригибался. Тот, прежний, погасить было можно. Этот стеной встал. Ровный, дикий, словно водопад огненный. За минуту без звука терем сожрал. И в воздухе растаял. А Зоря все стояла, шевельнуться не могла.
Зоряна вино свое допила, на часы посмотрела. Сколько она тут сидит, молчит и себя, драгоценную, жалеет? Всего полчаса будет? На девчонок взгляд перевела, с Ясиными настороженными глазами столкнулась. Полянская подбородком дернула, дескать, что, радость моя? Не дождалась ответа, глаза в ступку с вином спрятала. Громыка медовуху хлестал из фляжки, которую в куртке вечно таскал. Махнул Решетовской — налить? Та подумала, носом повертела, кивнула. Яська перелила себе Огнянины остатки вина, потом Любомировские. Рожицу страшную скорчила. Открыла рот, явно, дабы колкость какую-то сказать. Закрыла. Потерла лоб, махнула рукой, выпалила деланно-весело: