Все три дня Любомир яро носился между мирами, притаскивал Зоре от Владимиры сотню вопросов и какую-нибудь очередную волосину-травину, а за базиликом и третьей ступкой подряд брал с собой Решетовскую, лишь бы та не ходила по коммуналке тоскливой русалкой. Кормил её тортиками из каждой встречной кондитерской и подбадривал — не печалься, огонёчек, что так вышло, будет и тебе работа. Толочь да резать тоже надобно. Кто ж виноват, что тебя третьей вишней делать надумали, к подвальчику на версту не подпускают. Огняна в ответ рычала, фыркала и тыкала пальцами в синеватые тени у Любомира под глазами, что к утру третьего дня стали почти чёрными, и в очередной раз настойчиво предлагала, чтобы всё было так, как задумал Елисей: Любомир мотается, а Огня с Зоряной в подвальчике сидит. Но Зоря была непреклонна, доверяя Огне только работу, которую можно было безопасно делать в коммуналке, и им приходилось с этим мириться. Отчаявшись взять крепость приступом, Решетовская сдалась, а, успокоившись, вдруг придумала совершенно простую, но очень правильную вещь — Владимире приходить к Зоре под кисеей. Травы не передать, конечно, но говорить-то можно, всяко Громыке меньше мотаться. Дни Тонкой кисеи ещё должны были длиться до Коляды — крайнего срока, данного Игорем, — и седьмицу после. Любомир Волкович Огняну послушал, от души в висок поцеловал и умчался у Елисея ещё живой воды взять — разговоры под кисеей много сил требовали. И ему тоже надобно было. Он теперь понимал, за какую такую печаль надзорщики пайком ту воду раз в неделю получают. А ведь они видят куда меньше, нежели привязанный к девчонкам Любомир.
Потому как сны девкам покоя не давали, а Ясну замучили вкрай — ей показывали едва ли не каждый день. В первый раз Громыка ее по имени позвал, думал, раз он не Соколович, вреда не станет. Ошибся: услышав чужой голос, рыжая в сетку кроватную чуть не зубами вцепилась. Отодрать удалось только силой, да так, что белокожая ведьма новыми синяками разукрасилась в придачу к старым. Любомир понимал, что его то вина — не рассчитал, привык Решетовскую крепко держать. В следующие разы он молча ставил Ясину койку на ребро, и девчонки с рыжей разбирались сами. Синяки у Полянской не брала ни Зорина водка, ни Огнянина тирлич-трава. Переговорщица переливалась всеми цветами радуги, и Любомир хмыкал при мысли, как птичка вернется и заклюет его вопросами про свою зазнобу хрупкую да беспомощную.
Спустя три дня беготни и четыре ночи, за которые успели показать один раз Зоре, дважды Огняне и трижды Ясеньке, Любомир Волкович понял, что поначалу то ещё цветочки были. Потому как Зоряна Ростиславовна разожгла первую спиртовку.
К тому времени дом культуры закрыли на дезинфекцию (то ли жуки там завелись рогатые, то ли тараканы крылатые). Громыка с Лешак каждое утро спускались в подвал затемно. Наставник открывал двери их кабинета, входил, уже привычно ударившись лбом о притолоку, всё осматривал и шёл проверять сотню волшебных ловушек, расставленных им круг дома культуры. Коль скоро его закрыли на дезинфекцию, подставной реконструкторский кружок действовать тоже не мог, прикрытия на случай чего у Любомира и Зори не было, и это страшно злило Громыку. Поймают — будет печально. Не повесят, конечно — Игорь в помощь им выпустил указ, повелевающий все смертные приговоры через него одобрять — но планы Елисеевы они переломают знатно.
Пока Любомир как мог принимал меры безопасности, Зоря всякий раз по-новому расставляла все столики-табуреточки-стульчики. Отмеряла шаги, поворачивалась, руки раскидывала и то недоразумение, которое здесь вместо окошка было, раз десять по-новому закрывала, чтобы потом в течение дня поменять еще сотню раз. То ей для утреннего солнца простыня чересчур тонкая, а будет денное — занавеска слишком густая, а полотенце уж больно цветастое. Все эти занавески целыми днями приходилось менять Громыке, а ещё горячие колбы на ладони без тряпок и перчаток держать да не дрогнуть (Зоряна сама хотела, он не дал), зажав зубами палочку, перемешивать очередной настой, если руки у них обоих заняты, и Зорю за пояс хватать, когда она, развернувшись резко, в каблуках и платьях путалась и все душегубу казалось, что сейчас на пробирки свои рухнет. К зельям ведьма лучшие свои платья надевала, говорила — ядики любят, когда красиво. Любомира это почему-то задевало. На ночь, на случай снов — для него, стало быть — Зоряна Ростиславовна драные джинсы натягивала.