Любомир на старом обтрепанном диванчике мячик свой на резиночке отложил, глаза протер устало, встал тяжело. К Зоре со спины подступил — не то обнять за плечи горемычную да мороженку предложить, не то съехидничать что, дабы встрепенулась и за дело взялась. Посмотрел на плечи поникшие и решил — обнимать. Они и так все четыре дня язвили друг другу запойно: она ему рассказывала, как душегубов учить надобно, а он уточнял, много ли она деток своих научила-навоспитывала; она — что черт с ним с приказом, когда жизнь на кону, а он ей — что одна на кону, а тысячи спасём; он ей — что в платьях надобно к мужикам, а не к пробиркам, а она — что на черта такой мужик, если к нему в джинсах ход заказан. Воеводу Лешак, конечно, раздражала до невозможности, но он, по-хорошему, мог и не цапаться с ней. Мог, но не хотел.
Ведьма резко повернулась к Громыке, в сотый раз переспросила:
— От сыновей резвиться далеко станете? Ничем их не заденете? Да если хоть каплю на какое-нибудь перекати-поле уроните случайно…
— Зима, Зоряна Ростиславовна! — не выдержал и всё-таки заорал Любомир. — Ничего нигде не катается!
Он хотел добавить что-то ещё, да не успел — в подвале на миг дохнуло чем-то противным, и Зоря кинулась к спиртовкам, Любомир Волкович пододвинулся к огнетушителям, а в дальнем углу чуть заметно воздух колыхнулся — Володя появилась:
— Зоряна, запах, — сказала невидимая душегубка спокойным голосом.
— Ах ты солнышко мое, ах ты ласточка, — защебетала Зоря, склонившись над огнем, — вот же ты умница, а я-то права была! Володя, на «семь» бросай рог нарезанный, а потом пыльцу черную, — крикнула Лешак дальнему углу. Услышав привычное «поняла», чуть громче повторила:
— Нарезанный рог, не натертый, Вов! Раз, два…
На счет «семь» из одной склянки потянул зеленый ломанный дымок, во второй что-то зашипело. Зоря радостно закивала, снова сережки в ушах тронула и рычать на воеводу забыла.
Громыка кофе с подоконника взял, на диван вернулся. Глянул, как воздух снова колыхнулся — Володя ушла. Она долго не могла через кисею говорить, уставала. На двух зельеварок они с Елисеем извели почти всю живую воду.
Зоря покрутилась у склянок, что-то прощебетала, да так ласково, что Любомир Волкович улыбнулся невольно. Голову опустил, на чашку в своих руках уставился. Мячик не глядя поискал, да не нашёл. Подумал, что все ее бумаги выучил давно, и снова смотрел этой ночью вместо отдыха. Все искал там зацепку: может, не Зоряна Ростиславовна тот страдный терем сожгла волшбой своей неосторожной? Может, ее тоже забрать отсюда получится? Ну, если не помиловать, то хоть срок убавить? И потому читал снова и перечитывал. Зачем ему это было, сказать толком не мог. Да и какая разница, коль ничего нового не нашел.
За волшбу охранную в терему страдном Зоряна Лешак отвечала. Больше никто не знал, ее одну научили. И накладывать ту волшбу каждый день заново, и проверять тоже заново нужно было. Зоряна Ростиславовна седьмицу как не проверяла. Больно много времени занимает. Да, знала, что волшба эта от всего хранит, а в первый черёд от огня. Да, знала, что потрава ее полыхает от любой малости, да и вообще в том страдном терему куда глаз ни кинь — все опасно, коль не перестрахуешься. Да, знала, что в терем детей водят. Нет, не проверила, были ли дети в тот день. Да, думала, что сослуживец преступление совершил, жену заговору служебному научил, чтоб та могла самовольно в терем зайти, будучи гридями не замеченной. Нет, грамоту о том волхвам не написала.
И рад бы Любомир думать, что подстроено все, но он знал и тех, кто дело Зорино расследовал, и волхва, что приговор выносил. Знал, что работали все на совесть и честно. И дивился: как легко Полянскую свои утопили, как просто от пленного Соколовича в Верви отмахнулись, а с Зоряной так долго возились после кошмара того. Те научные, что в живых остались, в один голос твердили, что в подлости и глупости Лешак замечена никогда не была. Гордость, зазнайство — да, было. Но если что и сделать могла, то только по случайности, никогда злого умысла ни на кого не держала. И из Верви к Зоряне примчались утром второго дня после пожара. И все утешали, соболезновали, хвалили. И все уговаривали — наработки сгорели, помощники померли, но вы ведь все восстановите, Зоряна Ростиславовна, все вернете! Чаю выпьете, до вечера отдохнете, а потом работать, снова, время-то не ждет! И лекаря к вам пришлем, и с сыновьями встретитесь. Главное, в руки себя возьмите и работайте!