Любомир и лекаря того нашел — хотел знать, что у ведьмы с разумом после такого-то приключилось. Лекарь сказал — с разумом все в порядке. Не хочет просто. Песенку поет. Все людей считает, которых в тот час в терем работать загнала.
Старшие волхвы уговаривали премудрую ведьму седьмицу. Та смотрела, словно их рядом не было, кружилась и пела без передышки. Воеводы посовещались, покивали, лекаря послушали. Ведьма работать то ли не может, то ли не хочет. В любом случае — сейчас, вот прямо сейчас, не станет. А, значит, миловать ее не за что. Тогда ответ пусть держит и за пожар тот, и за смерти волхвовские, не вечно же скрывать это от людей. Но работа её была тайная, оборонная, Лешак ратной девицей числится. Значит, в Трибунал ее, только никому ни слова.
Отвезли. Бумаги зачитали. Осудили. Тайными коридорами в каменный мешок проводили. Летописцев созвали и рассказали: так мол и так. Зоряна Лешак зачем-то терем подожгла, в котором сослуживцы ее были, и муж ее, и, главное, — дети малые. Пока он горел, не одумалась, никого на помощь звать не стала, сама не погасила. Кто б мог подумать, что ведьма эта ученая, нами всеми давно и крепко любимая, детоубийцей окажется. Вы уж распишите, да покрасивее. А вот с подробностями не поможем, тайна ученая, да и державная тоже. Об этом сами пишите-расписывайте. А то что вы начали рассказывать народу о войне близкой — чушь и глупость, морок чей-то. Забыть немедля. Вот вам правда.
Летописцы от счастья взвыли — такое событие, такое имя, а главное — дети, дети! Так что прозвище «детоубийца» приклеилось к Зоре намертво, пока она еще только в каменный мешок шла.
Закрывать рот той, которая прорву тайн знает, да в любой момент рассказать сможет, — дело неточное. Сегодня поклянется — завтра разболтает. Баба ведь. Куда проще сделать так, чтоб не слушал ее никто. А к детоубийце кто прислушается? Их никто и никогда не жалел. Может, и проще было ей сверх-вышку дать, да кто его знает. Посидит десяток годков, одумается. Снова работать на благо державное захочет.
Любомир из мыслей вынырнул, на Зоряну у колбочек глянул, бороду почесал, кофе глотнул. Подумал — дело дрянь. Улыбнулся широко да радостно. Когда это его гадости не радовали-то? Это вообще, между прочим, самое интересное в жизни!
В той стороне, где ведьма колбами-плошками стучала, что-то всхлипнуло. Громыка повернулся — ведьма на пальцы дула и кривилась. Порезалась? Ан нет, крови нет, пальцы красные. Значит, обожглась. Любомир тут же сыпанул лед в чашку, поймал Зорину руку, ткнул туда же. Лешак взвыла.
— А хорошо все-таки, радость моя, что холодильничек-то прихватили, — улыбнулся оскалом душегуб, держа ведьму железной хваткой, — тут тебе и вино, и эль, и водичку заморозить можно. Что ж ты жжешься трижды в день, как та моль на свечке?
— Руку отпусти, огнетушитель готовь, — дернулась та, — сейчас как раз мое время любимое начинается.
— О, ну наконец-то! Это ж когда полыхнуло все к чертям собачьим, да? — душевно уточнил Громыка. Зорю из рук не выпустил, потащил к дивану, где огнетушители стояли. Крикнул в ту сторону где Володин голос раньше был слышен:
— Вовка, осторожней там!
Любомир толкнул ведьму на диван, схватил огнетушитель наизготовку. Подскочил к спиртовкам, глазами цепкими окинул. Бурлило только на одной горелке — в котелке зелье то вверх рвалось, то, на волосину до края не добежав, на дно падало. Переливалось всеми оттенками синего, шипело, пузырями шло. Душегубу показалось, что вот сейчас, еще миг, и выплеснется, зальет все здесь, а, может, и правда, огнем перекинется. Трещит совсем как сучья сухие в костре. И воздух вдруг горький и твердый стал, и слабость в руках и груди накатила. Подумал — Зоря за его спиной здесь, а Володя там одна.
— Растет, — прошелестела рядом с ним непривычно тихий голос. Зоря, страшно белая, стояла рядом очень тихо и тоже глаз с котелка не сводила.
— Растет — это сильно сказано, — буркнул Любомир. — Растет трава на поляне, а это кипит просто.
— А я не поняла тогда, что оно расти может, — не слушая, прошептала Зоряна. — В тот раз в шкафу огненном, наверное, просто капля на стену попала. Если б я знала, я б на открытом огне варила.
Мечта Зориной юности в котле чуть ли не по-человечески фыркнула, враз позеленела и замерла.
— Зеленый, — не своим, деревянным голосом крикнула Зоря в стену. — Володя, у тебя какой?