— И у меня зеленый, — подтвердила с волшебной стороны душегубица и зевнула. — Теперь что?
— Наперстянку добавляй. Свежую. И часы переворачивай, минутные и четвертьчасовые разом, — прошептала Лешак, и Громыка едва успел ее подхватить — ноги отказали. Поймал, на диван посадил, выругался про себя. На колени перед ней только опуститься хотел — ведьма руку подняла.
— Наперстянку кидай, — мотнула ему головой Зоряна. Стянула с волос ленту, которую вокруг лба повязывала. — Цветочки, рядом, розовые! Три.
— И не боишься, вишенка, что я, такой замечательный, сгорю, тебя одну на кого ж покинув? — обиделся Громыка, ногтями цепляя из блюдца маленькие цветочки.
Цветы опустились на дно, зеленая вода не дрогнула, осталось гладкой. Любомир перевернул песочные часы, маленькие и чуть побольше. Песчинка в минутных на дно упала, Зоряна на некрепких ногах подошла к напряжённому окаменевшему Любомиру, подула — по зелени искорки разлетелись. Словно и неподвижная вода, но Громыке показалось, что там, внутри, живет какой-то зверь неведомый. Моргнул — нет, ничего уж нет. Ни цвета, ни искр, ничего. Прозрачная. На донышке.
Зоря на водицу свою посмотрела, а потом севшим голосом, будто ей что-то в горле говорить мешало, спросила у стенки:
— Владимира, ты меня слышишь?
— Я здесь, — бодро подтвердила Володя.
— Заканчиваются четвертьчасовые — плакун-трава и заговор.
— Три раза тихим голосом, — сказала душегубка и исчезла, воздух всколыхнув.
Собственно, для того им и нужна была Владимира — плакун-траву нельзя было пронести через Колодец — она на границе в пыль превращалась. А класть её нужно было строго по времени, и как-то хитро, да ещё с заговором.
— Ждём, — сказала Зоряна, на диван возвращаясь, кольца с рук сдирая. — Ждём.
Громыка рядом сел, пальцами по колену постучал. Подумал — у Володи там за дверью спасителей хватает, а всё же было бы ему спокойнее, когда бы он сам там был, а здесь бы Огню сторожить оставил. Так нет же, Зоряна Ростиславовна не желают. Берегут душегубоньку.
— Плакун исчез, — после оглушающей тишины отчиталась Володя, едва колыхнув воздух над горячими свечами.
Зоря опустила голову. Громыка поглядел на неё вопросительно — мол, что, всё? Та, не глядя, головой его мыслям кивнула и сказала тихо как-то, устало, впервые по имени обратившись:
— Всё, Любомир. Всё.
Подумать только, ей тогда до победы один шаг оставался. Один всего.
— Кровь свернулась, — радостно доложила невидимая Владимира.
— Какая такая кровь? — не понял Громыка. — Что за самоуправство, Владимира?!
— Вы меня ещё отжиматься заставьте, Любомир Волкович, — съехидничала его бывшая юнка. — Такая кровь, которая не водица. Моя, из пальца. Свернулась, говорю.
— Работает, — пояснила Зоряна, лица не поднимая, одними плечами двинув. Не было у неё сил больше ни на что.
— Сколько его вышло? — спросил у дальнего угла Громыка, на Лешак глядя. Ему очень хотелось высказать ей всё, что он думал. О том, например, как она его извела вопросом как и на ком зелье испытывать придётся. И он себя тем же вопросом изводил. А у этой лешачихи, оказывается, все ответы сразу имелись!
— На донышке, как и было, — беспечно ответила Володя.
Любомир Волкович передумал высказывать что-то Зоряне и бросился обратно к столу. Погодите. На донышке? Да тут и четверти чашки даже не будет, она что, издевается, ученая эта ведьма? Куда с этой горсткой?
— Это все? Все?! — в голосе не проникшегося моментом Любомира толклись злоба и яростное желание кого-нибудь прикончить.
— А ты сколько хотел? — не поняла Зоря. Ведьма смотрела на те капли жалкие и слезы по щекам растирала. Сварила, Перун свидетель, она все-таки сварила! Олег правильно сказал — свежие цветы. Один шаг оставался. Зоряна всхлипнула и снова на пол сползла, за сережки схватилась.
— Хотел котелок нормальный! Хотя бы! Как это по лесу лить прикажешь, блаженная? — озверело зарычал Громыка. — Кисточкой, что ли? На каждый листик? На каждый прутик? За сколько вы сварите четверть? А еще же противоядие! Ты вообще о чем думала, меньше половины срока осталось!
— Я? — Зорю от колен до губ залила волна — густая, соленая и дикая. — Я? Я думала? А о чем мне думать было, душегуб мой драгоценный? Я ж только падала да отжималась по твоему приказу! Ты мне сказал, сколько нужно? Объяснил — зачем нужно? Нет? Так чего хочешь? Я не витязь тебе, о воевода наш великий, нечего на меня орать! Хочешь, чтоб тебе и подчинялись, и за тебя же думали?
Зоря сверкнула черными сейчас глазами, развернулась, чуть в стену носом не впечаталась. Вцепилась зубами в пальцы обожженные, заплакала беззвучно. Олега, Олега сюда! Он-то знает, что эта горстка жалкая для его жены значит! Он бы никогда, никогда!.. Олег был прав с наперстянкой. Олег всегда был прав. Ведь сейчас почему так легко все сладилось — без волшбы, без терема страдного? Да только потому что Зоря с мужем каждую минуту, каждую каплю, каждую волосинку этого зелья годами обсуждали, пробовали да переделывали. Зоре, по-хорошему, и записи не были нужны, которые Глинский достал, она все помнила. И сколько зерен ячменных нагреть, и сколько шагов вправо сделать, прежде чем кувшинку черную перетереть, и сколько узлов на поясе завязать, прежде чем полынью запахнет. Олег запах полыни любил. И трубочки сахарные. Олег бы живой сейчас был, если б не ее, Зорина, гордыня дикая.