Ведьма точно знала, что не проверяла волшбу охранную, потому что была уверена — никто в ту седьмицу ни с чем опасным не работал. Только она потраву доваривала. Но ведь доваривала уже, только наперстянку бросить оставалось, да плакун. И не должно было гореть, не должно, не должно было! Так вот почему оно загорелось.
Любомир смотрел в подрагивающую спину Зоряны и думал о том, что он, в общем гад, конечно. Всё забывает, что не душегубка перед ним, к крикам воевод с младых ногтей привычная. А еще о том думал, что среди всех бумаг Зори он на отказ от детей сегодня ночью дольше всего глядел.
У Любомира Волковича Громыки не было детей. Но у него были сёстры, трое из них — младшие, и самая маленькая, Забава, едва не на руках у него выросла. А четыре года, пока он после особо удачной работы у ненашей заново ходить учился, он с этой егозой и вовсе неразлучен был. И не мог представить славный воевода, сколько нужно было ему силы, дабы от Забавки отказаться, другим людям её навек отдать. А Зоре-то как было?..
В каменном мешке Зоряна две седьмицы провела, ученую ведьму никто и пальцем не тронул. Может, надеялись, что передумает, может голову премудрую боялись повредить, а может еще что. Так она там на гнилой соломе раскачивалась, песенку любимую Олегову напевала. Вспоминала прядь волос у него, седоватую, что к виску всегда липла, и морщинки у губ, и походку тяжелую, чуть шаркающую. И думала, что, пока беда твоих родных людей не заденет, тебе все по плечу. И война страшная — она далеко ведь. И работа рискованная — интересная же. И люди, сотнями и тысячами на полях гибнущие, — чужие они.
И в свой первый каземат Зоря отправилась без единой царапины. Там с бражниками, Шкетом и водкой отдыхала. И ждала, каждый день ждала, когда обратно позовут. Как только в руки себя взяла, как только соображать смогла ясно, сразу подумала — обязательно ведь позовут. Иначе — почему не отдали на растерзание в мешке каменном? Зачем образцово-показательный каземат у ненашей подобрали? Вернут они ученую ведьму, куда денутся. Ни у кого такой головы премудрой нет, ни у кого столько заслуг перед стороной родной из волхвов ученых не было.
Однажды утром надзорщик ей велел одеваться, к заводу заброшенному повел, камушек в колодец бросил. Сердце у Зоряны к горлу ударило и там камнем застыло — вот оно. Зовут.
В Трибунале ее в кабинет ввели, за стол посадили, перо в руку сунули. Дети у тебя есть, осужденная, двое. Учеба их закончилась, волхвы спрашивают, куда молодцев девать. Так что отказывайся, подписывай, молодцев родне передадим. Братья твои взять согласились.
Зоря вскинулась чуть не с криком. Не братьям, не смейте братьям! У них же забот — только в карты играть да медовуху пить! Схватилась руками за голову, из которой вчерашняя водка еще не выветрилась. Кажется, та тоже с медом была. Нет, не отдам братьям. Сыновья всегда Зорины были! Олег занят был, часто, всегда занят. Это Зоряна мальчишкам книжки читала, блины пекла, верхом катала, про травы и настойки рассказывала. Когда свободна бывала от работы, понятное дело! Это она их к волхвам учиться отправила в ту сторону, где ночью светло как днём. Они ведь учиться еще должны, неужто год прошел? Им сколько сейчас — тринадцать? Четырнадцать? Не отдам братьям! Братьям — не отдам!
Не отдашь — не надо, — неожиданно покладисто закивали судейские. И надзорщика крикнули. Отведи, милый, в каземат общий, да не забудь сказать погромче, чем в миру известна Зоряна Ростиславовна. А как другие осужденные забавляться устанут, переводи в следующий. И так по кругу. Исполняй.
Надзорщик и исполнил. Ему-то что? Он ведьмак подневольный. По кругу, так по кругу. Не в первый раз, да не в последний.
Кругу на пятом Зоря с Полянской и познакомилась. Или шестом, быть может, — сбивалась уже со счета. И где-то там, между бредом, жаждой, болью, Ясиными сказками и проклятиями сокамерниц, Зоряна поняла — не выдержит больше. Все просто ведь: если разрешили бить, значит, не нужна уже родной стороне со своей головушкой премудрой. Война закончилась, державные мужи, захлебнувшись восторгом, гривнами, грамотами и золотом, про строптивого гения оружейного забыли. Или нового нашли. Ее еще немного так поводят, потом вовремя воды не поднесут, а потом и под березкой закопают. И сыновья ее сиротами станут, и все равно братьям достанутся. А так ведь и подумать: если не братьям, то кому? Милостыню просить, кошели срезать на большой дороге? А она, дура, снова со своей гордыней нянчится.