Зоряна Лешак вышла из каземата своими ногами, спасибо рыжей с ее змеюгой. Велела проводить к волхвам. Сказала, что согласна подписать бумаги, коли свидание с детьми устроят. Не положено. Попросила позволения письма сыновьям написать. Отказали. Сухими губами спросила — на словах хоть передадите? Промолчали, плечами дернули. Зоря, уткнувшись глазами в стол ободранный, прошептала, что любит их, их отца любила и виновата очень. Подписала бумагу, вернулась в каземат.
Шкета она не застала. Перебила все бутылки, водкой полы вымыла. И думала, каждую минуту думала: всё. Теперь никому не нужна. Ни стороне родной, ни науке бесовой, ни детям своим.
И как только поверила в это, до конца, до донышка самого поверила, ее в новый каземат перевели. И Ясна ей чаю предложила.
Любомир выдохнул, от Зориной спины отвернулся и пообещал себе всем сёстрам по подарку привезти, когда всё закончится. Хоть всё своё золото на них спустить, хоть душу из Елисея вынуть, а девчонкам всё, что пожелают, добыть. Улыбнулся грустно и принялся бережно склянки собирать. Да так осторожно и ловко, что вытершая слёзы Зоря даже залюбовалась.
— Ну что, домой? — через полчаса, когда всё было собрано, Зоря, наконец, встала с дивана. — Закажешь по такому случаю нам что-нибудь эдакое? Кубинское? И ананасов побольше. Эх, роскошно мы жить стали, однако.
Громыка хмыкнул, споро надел на ведьму зимнюю куртку, протянул шарф, подтолкнул к выходу. В дверях о притолоку лбом как всегда ударился. Задумчиво поинтересовался, запирая подвальную дверь:
— Скажи-ка мне, Зоряна свет Ростиславовна, да не утаи: а нет ли чего в твоем деле трибунальном, о чем никто знать не знает и не ведает? Ась?
Лешак вскинула на него удивленные глаза. Долго всматривалась насмешливому Любомиру в лицо, потом рассмеялась.
— Да ты, никак, Любомир Волкович, хочешь и меня в свои подопечные записать? В раж вошел, решил рядом с Ясей и Огней поставить? Оставь, дело зряшное.
Душегуб рот открыл, ухмыльнулся самоуверенно, но Зоря его тут же перебила:
— Ты ж у ненашей не год и не два провел? Знаешь, как это бывает — выпьет неволшебный, в повозку свою сядет, да и снесет десяток человек на обочине. Выходит, смотрит, а у него на колесах детские головы за волосы намотаны. Так и у меня получилось.
— Вот что меня особенно у тебя раздражает, вишенка моя хитромудрая, так это вечные твои сравнения, — с чувством ответил Громыка и для верности подёргал запертые двери.
Зоря тронула серьги в ушах, расправила плечи. Сказала одновременно и жестко и жалобно:
— Я смерть каждую минуту в руках держала, а, значит, думать должна была. И не о себе любимой и игрушках своих интересных. А о людях, которых мне доверили. И судили меня за небрежность, не за умысел. И мой приговор на поверку выходит мягок, Любомир. Не будем об этом, говорю же. Дело зряшное.
Любомир повернулся, без улыбки привычно-хитрой в глаза ведьмы долго, внимательно поглядел. Оскалился зверино да на выход пошёл.
Препираясь уже скорее по привычке, нежели по необходимости, Зоряна с Любомиром впихнулись коммуналку и одновременно прищурились от Даяниного вопля:
— Девчонки!!! У кого мясо горит?!
Мать семейства, прижимая к животу вымытые тарелки, пинала по коридору забытый дочкой мяч. Кивнула Зоре, скривилась, глянув на Громыку:
— Не топчи тут, мне на этой неделе убирать. И штопор верни на место!
Огроменный шуруп, который торчал в стене коридора рядом с зеркалом, был общим для всех комнат. Традиция коммунальная: выдернул, открыл бутылку — вверни на место. Такой штопор ни одну бутылку нормально не открывал, и Любомир Волкович понятия не имел, кому понадобился этот бесполезный кошмар. У него в наплечнике имелся собственный, безумно удобный.
— Ах, чудная Даяна, здоровья вашим золотым ручкам и покоя вашей бесценной душе! — тут же рассмеялся Любомир. — Одно ваше слово, драгоценная, и будет вам новый штопор, нормальный, а не вот это вот!
Зоря ткнула локтем под ребра душегубу, не дав ему выслушать, что Даяна думает о его неслыханной наглости и последних шести днях жизни в коммуналке с ним, бессовестным. Ведьма втолкнула надзорщика в каземат, да и вдруг засмеялась радостно — на Ясиной койке сидел Мирослав. Ободранный, расцарапанный, в синяках. Полянская обнимала его со спины, пристроив голову жениху на плечо, Решетовская, сияя глазами, разгружала аптечку, Воробей со шкафа ворчал и долбил клювом. Зоря, отшвырнув сумку, кинулась обниматься.