— Мирослав Игоревич! — счастливо возопил Громыка. — Друг мой любезный! Скажи, что отпуск твой закончился!
Соколович отрицательно качнул головой. Любомир погрустнел, вздохнул, сбросил куртку, потянулся грязными руками к котлетам на шахматном столе.
— Не трогай, это Миру! — хором закричали девчонки.
Наставник злобно прищурился и убрел в соседний каземат — на полу сидеть и печально яблоками хрустеть. Минут десять спустя к нему вошел Мирослав. Поставил на пол перед матрасом тарелки, взял вилку, сделал знак — присоединяйся. Громыка вздохнул, яблоко отложил, за котлеты принялся.
— У Ясны синяки, — уронил Соколович, отламывая кусок хлеба.
— На себя посмотри, — огрызнулся Любомир и котлету откусил.
— Зоряна лютая, — не дрогнул бровью перевертыш.
— Зато Огняна радуется, — отбил наставник, ткнув вилкой в кусок мяса.
Надзорщик хмыкнул с большим сомнением, достал сигареты. Посмотрел на пачку, вздохнул, вернул в карман.
— Потраву не беру, летать сегодня много.
— Да приволоку я вам эту гадость, утром приволоку, — закатил глаза Громыка, — и противоядие тоже. Сразу же, когда сварит. Все, что княжич наш светлый пожелает, лишь бы смотаться отсюда быстрее. Мир, вот скажи мне как славный воин славному воину. Как ты тут живешь, а? Боги родные, да куда проще волколака оседлать, нежели этих соседей не утопить в ванне их драгоценной, которую снова, вашу бабушку, не тем порошочком почистили!
Соколович кивнул, встал, вышел. Любимир вздохнул, дожевал. Глотнул из фляжки. Подумал — сигареты все же гадость редкостная, не будет он курить. Если Мирослав прилетел, стало быть — веретенце принес. Значит, возвращаться в подвал придется. Любомир голову даёт на отсечение — Лешак уже веретено оглаживает, мечтает противоядие перемешивать. А он только запаковал все склянки!
Зоряна, стоило о ней вспомнить, влетела в каземат, прижимая то самое веретенце к груди. Чуть не на шею душегубу бросилась, завопила шепотом:
— Поехали, Любомир, поехали! — и потащила за руку, которой Громыка вилку держал. Душегуб едва сдержался, чтобы не выругаться, свободной рукой пяток котлет подхватил и послушно, точно телёнок на заклание, следом за ведьмой пошёл.
В каземате Огняны не было, Соколович со своей ненаглядной обнимался, пальцами синяки у нее на щеках гладил. Ясна улыбалась и кивала, Воробей продолжал ворчать, правда, бить клювом о шкаф перестал. Громыка с тоской дернул куртку с койки, предвкушая, как снова в темень зимнюю брести, слякоть ботинками загребать.
Мирослав кивнул товарищу, рыжую последний раз обнял, Зорю поцеловал в волосы, ударился об пол, орланом взлетел Ясе на руку. Та его по спине погладила и к окну понесла. Зоряна рот закрыть забыла, следом бросилась:
— Мир! А когда головушкой птичьей о камень бьешься, тебе не больно? А человеческой? Если о траву ударишься, быстрее перекинешься? А если о снег? От погоды зависит? Вот, скажи, если дождь, к примеру, льет?
Громыка закрыл лицо руками и рухнул на койку.
Глава 24. Базилик
Любомир Волкович лихо въехал на тротуар у самого подъезда и затормозил, не подняв ни капли грязной воды из огромной лужи. Выключил грохочущую тяжёлыми барабанами музыку.
— Прибыли, костерочек.
Сидящая рядом с ним Огняна в ответ едва слышно вздохнула — короткая вольница заканчивалась катастрофически быстро. Машина была Елисея, та самая, в которой княжич увозил Огняну, но невыспавшейся, неделю как злой душегубке было не до ностальгических воспоминаний: с заднего сидения настойчиво пах базилик и — диво дивное — цветущий посреди зимы шалфей. Базилик раздражал, шалфей тяжело кружил голову, а ведь когда-то они ей нравились до восторга! Но душегубке в очередной раз предстояло весь день резать эти травы для Зоряны и не забывать, что для потравы размер был один, а для противоядия — совершенно иной. И ни разу не сбиться. Не ошибиться. И никого мимоходом не прирезать, когда к ней в очередной раз сунутся с вопросом, за какой цвет новой кухонной занавески она голосует.
Всю последнюю неделю Решетовская чувствовала себя собакой на безумно короткой цепи, а вся помощь Зоряне, с которой вполне бы справилась и бездельничающая Ясна, была словно брошенной Огне костью, обидной до ужаса. Держи, Решетовская, ты не совсем бесполезная. Режь на два сантиметра, ты ведь для этого полжизни училась человека одним ударом ножа к Пряхе отправлять. Всё для твоей безопасности, ласточка. Сама не ходи, одна не спи, под ноги смотри. Это раздражало, злило, выбивало из равновесия. Но Огня была душегубкой, и вместе с умением убивать её учили ещё долгу и терпению. А долг сейчас был один — любой ценой помочь Елисею и не быть ему обузой больше, нежели она уже есть. Потому Огняна зажмурилась, подавила в себе очередную волну раздражения, дернула подбородком и открыла дверцу машины.